Jeeves Takes Charge by PG Wodehouse. Part 5.
Watch on KineScope.
Florence came back on Monday. I didn’t see her till we were all having tea in the hall. It wasn’t till the crowd had cleared away a bit that we got a chance of having a word together.
“Well, Bertie?” she said.
“It’s all right.”
“You have destroyed the manuscript?”
“Not exactly; but——”
“What do you mean?”
“I mean I haven’t absolutely——”
“Bertie, your manner is furtive!”
“It’s all right. It’s this way——”
And I was just going to explain how things stood when out of the library came leaping Uncle Willoughby looking as braced as a two-year-old. The old boy was a changed man.
“A most remarkable thing, Bertie! I have just been speaking with Mr. Riggs on the telephone, and he tells me he received my manuscript by the first post this morning. I cannot imagine what can have caused the delay. Our postal facilities are extremely inadequate in the rural districts. I shall write to headquarters about it. It is insufferable if valuable parcels are to be delayed in this fashion.”
I happened to be looking at Florence’s profile at the moment, and at this juncture she swung round and gave me a look that went right through me like a knife. Uncle Willoughby meandered back to the library, and there was a silence that you could have dug bits out of with a spoon.
“I can’t understand it,” I said at last. “I can’t understand it, by Jove!”
“I can. I can understand it perfectly, Bertie. Your heart failed you. Rather than risk offending your uncle you——”
“No, no! Absolutely!”
“You preferred to lose me rather than risk losing the money. Perhaps you did not think I meant what I said. I meant every word. Our engagement is ended.”
“But—I say!”
“Not another word!”
“But, Florence, old thing!”
“I do not wish to hear any more. I see now that your Aunt Agatha was perfectly right. I consider that I have had a very lucky escape. There was a time when I thought that, with patience, you might be moulded into something worth while. I see now that you are impossible!”
And she popped off, leaving me to pick up the pieces. When I had collected the debris to some extent I went to my room and rang for Jeeves. He came in looking as if nothing had happened or was ever going to happen. He was the calmest thing in captivity.
“Jeeves!” I yelled. “Jeeves, that parcel has arrived in London!”
“Yes, sir?”
“Did you send it?”
“Yes, sir. I acted for the best, sir. I think that both you and Lady Florence overestimated the danger of people being offended at being mentioned in Sir Willoughby’s Recollections. It has been my experience, sir, that the normal person enjoys seeing his or her name in print, irrespective of what is said about them. I have an aunt, sir, who a few years ago was a martyr to swollen limbs. She tried Walkinshaw’s Supreme Ointment and obtained considerable relief—so much so that she sent them an unsolicited testimonial. Her pride at seeing her photograph in the daily papers in connection with descriptions of her lower limbs before taking, which were nothing less than revolting, was so intense that it led me to believe that publicity, of whatever sort, is what nearly everybody desires. Moreover, if you have ever studied psychology, sir, you will know that respectable old gentlemen are by no means averse to having it advertised that they were extremely wild in their youth. I have an uncle——”
I cursed his aunts and his uncles and him and all the rest of the family.
“Do you know that Lady Florence has broken off her engagement with me?”
“Indeed, sir?”
Not a bit of sympathy! I might have been telling him it was a fine day.
“You’re sacked!”
“Very good, sir.”
He coughed gently.
“As I am no longer in your employment, sir, I can speak freely without appearing to take a liberty. In my opinion you and Lady Florence were quite unsuitably matched. Her ladyship is of a highly determined and arbitrary temperament, quite opposed to your own. I was in Lord Worplesdon’s service for nearly a year, during which time I had ample opportunities of studying her ladyship. The opinion of the servants’ hall was far from favourable to her. Her ladyship’s temper caused a good deal of adverse comment among us. It was at times quite impossible. You would not have been happy, sir!”
“Get out!”
“I think you would also have found her educational methods a little trying, sir. I have glanced at the book her ladyship gave you—it has been lying on your table since our arrival—and it is, in my opinion, quite unsuitable. You would not have enjoyed it. And I have it from her ladyship’s own maid, who happened to overhear a conversation between her ladyship and one of the gentlemen staying here—Mr. Maxwell, who is employed in an editorial capacity by one of the reviews—that it was her intention to start you almost immediately upon Nietzsche. You would not enjoy Nietzsche, sir. He is fundamentally unsound.”
“Get out!”
“Very good, sir.”
It’s rummy how sleeping on a thing often makes you feel quite different about it. It’s happened to me over and over again. Somehow or other, when I woke next morning the old heart didn’t feel half so broken as it had done. It was a perfectly topping day, and there was something about the way the sun came in at the window and the row the birds were kicking up in the ivy that made me half wonder whether Jeeves wasn’t right. After all, though she had a wonderful profile, was it such a catch being engaged to Florence Craye as the casual observer might imagine? Wasn’t there something in what Jeeves had said about her character? I began to realise that my ideal wife was something quite different, something a lot more clinging and drooping and prattling, and what not.
I had got as far as this in thinking the thing out when that “Types of Ethical Theory” caught my eye. I opened it, and I give you my honest word this was what hit me:
Of the two antithetic terms in the Greek philosophy one only was real and self-subsisting; and that one was Ideal Thought as opposed to that which it has to penetrate and mould. The other, corresponding to our Nature, was in itself phenomenal, unreal, without any permanent footing, having no predicates that held true for two moments together, in short, redeemed from negation only by including indwelling realities appearing through.
Well—I mean to say—what? And Nietzsche, from all accounts, a lot worse than that!
“Jeeves,” I said, when he came in with my morning tea, “I’ve been thinking it over. You’re engaged again.”
“Thank you, sir.”
I sucked down a cheerful mouthful. A great respect for this bloke’s judgment began to soak through me.
“Oh, Jeeves,” I said; “about that check suit.”
“Yes, sir?”
“Is it really a frost?”
“A trifle too bizarre, sir, in my opinion.”
“But lots of fellows have asked me who my tailor is.”
“Doubtless in order to avoid him, sir.”
“He’s supposed to be one of the best men in London.”
“I am saying nothing against his moral character, sir.”
I hesitated a bit. I had a feeling that I was passing into this chappie’s clutches, and that if I gave in now I should become just like poor old Aubrey Fothergill, unable to call my soul my own. On the other hand, this was obviously a cove of rare intelligence, and it would be a comfort in a lot of ways to have him doing the thinking for me. I made up my mind.
“All right, Jeeves,” I said. “You know! Give the bally thing away to somebody!”
He looked down at me like a father gazing tenderly at the wayward child.
“Thank you, sir. I gave it to the under-gardener last night. A little more tea, sir?”
Флоренс возвратилась в понедельник. Я увиделся с нею только в пять часов, когда все сошлись пить чай в холле. Но пока народ не разошелся из-за стола, мы не могли и словечком обменяться с глазу на глаз.
– Ну, Берти? – проговорила она, когда мы наконец остались одни.
– Все в порядке, – ответил я.
– Вы уничтожили рукопись?
– Не то чтобы уничтожил, но…
– В каком смысле это надо понимать?
– В том смысле, что не буквально…
– Берти, вы что-то крутите.
– Я же сказал: все в порядке. Дело в том, что… И я уже было собрался ей все толком объяснить, но тут из библиотеки выкатился дядя Уиллоуби, весь сияя, как новорожденный. Старика просто узнать было нельзя.
– Поразительная вещь, Берти! Я только что говорил по телефону с мистером Риггзом, и он сказал, что они получили мою бандероль сегодня утренней почтой. Не представляю себе, что могло послужить причиной такой задержки? Почтовая служба в загородной местности работает из рук вон плохо. Я напишу жалобу в министерство. Мыслимое ли дело, чтобы так задерживать ценные отправления?
Я в это время рассматривал профиль Флоренс, но тут вдруг она оборачивается и устремляет прямо на меня взор, пронзительный, как острый нож. Дядя Уиллоуби пропетлял обратно к себе в библиотеку, и в холле воцарилась тишина, такая мертвая, хоть читай отходную.
– Не понимаю, – выговорил я наконец. – Клянусь Богом, я совершенно ничего не могу понять.
– А я могу. Я все отлично поняла, Берти. Вы смалодушничали. Боясь навлечь гнев своего дяди, вы предпочли…
– Нет-нет! Ничего подобного!
– Вы предпочли потерять меня, лишь бы не рисковать потерей денег. Может быть, вы думали, что я говорила не всерьез. Напрасно. Мое условие было вполне серьезно. Наша помолвка расторгнута.
– Но… послушайте!
– Ни слова больше.
– Но, Флоренс, старушка…
– Ничего не желаю слушать. Ваша тетя Агата была права, как я теперь вижу. Я еще легко отделалась. Было время, когда я думала, что при должном усердии из вас еще можно вылепить нечто достойное. Но оказывается, вы совершенно безнадежны.
Она выскочила вон, оставив меня подбирать черепки. Наведя порядок, я поднялся к себе и позвонил Дживсу. Он явился как ни в чем не бывало, будто ничего не случилось и не может случиться. Не человек, а само спокойствие.
– Дживс! – возопил я. – Пакет доставлен лондонскому адресату!
– Вот как, сэр?
– Это вы его отправили?
– Да, сэр. Я сделал как лучше, сэр. По моему мнению, вы с леди Флоренс переоценили опасность того, что кто-то может обидеться, прочитав о себе в мемуарах сэра Уиллоуби. Нормальный человек, сэр, как подсказывает мне мой личный опыт, радуется, если видит свое имя в печати, вне зависимости от того, что именно о нем написано. У меня есть тетка, сэр, которая несколько лет мучилась от отечности ног. Потом стала пользоваться «Превосходной мазью Уокиншоу», и это ей сильно помогло, настолько, что тетка направила письмо в газету. И когда там описали ее случай, с фотографиями ее нижних конечностей «до» и «после», первые – совершенно отталкивающего вида, гордости ее не было предела, вследствие чего я и понял, что людям желанна известность, а какая – все равно. Более того, если вам случалось изучать психологию, сэр, вы, конечно, слышали, что самые почтенные пожилые джентльмены отнюдь не против, чтобы люди знали, какими лихими молодцами они были в молодости. У меня есть дядя…
Я сказал, что пусть провалятся его дядя, и его тетя, и он сам, и все прочие члены их семьи.
– Вам известно, черт побери, что леди Флоренс расторгла нашу помолвку?
– В самом деле, сэр?
Ни малейшего сочувствия в голосе, будто с ним говорят о погоде.
– Я вас увольняю!
– Очень хорошо, сэр.
Он вежливо кашлянул.
– Поскольку я уже не состою больше у вас в услужении, сэр, я могу высказаться, не нарушая субординации. По моему мнению, вы и леди Флоренс решительно не подходите друг другу. Ее сиятельство, в противоположность вам, обладает весьма неустойчивым и деспотическим характером. Я без малого год прослужил у лорда Уорплсдона и имел возможность довольно близко наблюдать темперамент ее сиятельства. На людской половине о ней сложилось весьма неблагоприятное мнение. Ее манеры вызывали немало порицаний с нашей стороны. Иногда она переходила всякие границы. Вы не были бы с нею счастливы, сэр!
– Ступайте вон!
– Я также нахожу ее педагогические приемы чересчур для вас обременительными. Я полистал книгу, которую ее сиятельство дала вам для изучения, – она все эти дни лежит у вас на столе – и считаю ее совершенно неподходящей. Вам бы она, безусловно, пришлась не по вкусу. А от личной горничной ее сиятельства, случайно слышавшей разговор между своей хозяйкой и одним из гостящих здесь джентльменов – мистером Максвеллом, редактором литературного ежемесячника, – я получил сведения, что она намерена сразу же вслед за этим усадить вас за Ницше. Вам не понравится Ницше, сэр. Это нездоровое чтение.
– Убирайтесь!
– Очень хорошо, сэр.
Удивительно, как бывает: утром видишь предмет в ином свете, чем с вечера. Со мной это случалось неоднократно. Почему-то, когда наутро я проснулся, сердце мое уже совсем не так обильно обливалось кровью. День был преотличный, и что-то в том, как весело заглядывало солнышко в окно и оглушительно галдели пташки в кустах, подсказывало мне, что Дживс, возможно, не так уж и не прав. В конце-то концов, профиль профилем, но действительно, такое уж ли это удовольствие – быть помолвленным с Флоренс Крэй, как может показаться на посторонний взгляд? Не исключено, что в словах Дживса насчет ее норова что-то есть. Я начал сознавать, что для меня идеальная жена, как я ее себе представляю, – это нечто гораздо более томное, льнущее, лепечущее, ну, в общем, в таком духе. Когда я додумал до этого места, взгляд мой упал на книгу «Типы этических категорий». Я открыл ее наобум, и вот что, клянусь, без обмана, бросилось мне в глаза:
«Из двух антитез греческой философии лишь одна жизненна и внутренне непротиворечива, а именно Идеальная Мысль в противопоставлении объекту, который она пронизывает и формирует. Другая адекватна нашему понятию Природы, феноменологична сама по себе, нежизненна и не имеет перманентного основания, будучи лишена сколько-нибудь убедительных предикатов, – или, говоря коротко, сохраняет убедительность лишь посредством внутренних реальностей, обретающих внешнее выражение».
Н-да. Как это на ваш вкус? А Ницше, говорят, еще гораздо хуже!
– Дживс, – сказал я ему, когда он принес мне поднос с утренним чаем, – я тут все хорошенько обдумал. Вы восстановлены на работе.
– Благодарю вас, сэр.
Я сделал большой оптимистический глоток. Меня начало разбирать глубокое уважение к аналитическому уму этого человека.
– Кстати, Дживс, – говорю я ему, – насчет этого клетчатого костюма…
– Да, сэр?
– Он что, действительно плоховат?
– Несколько эксцентричен, я бы сказал.
– Но ведь многие подходят, спрашивают фамилию моего портного.
– Несомненно, с тем чтобы обходить его стороной, сэр.
– Он пользуется в Лондоне превосходной репутацией.
– Я не подвергаю сомнению его моральные качества, сэр.
Я все еще колебался. Мне казалось, что я стою перед угрозой оказаться в когтях у собственного камердинера, и если сейчас уступлю, то стану, как бедняга Обри Фодергилл, сам над собой не властен. Но с другой стороны, Дживс – явно малый с головой, и было бы очень даже славно передоверить ему обязанность думать, когда понадобится. Наконец я принял решение.
– Хорошо, Дживс, – сказал я. – Вам виднее. Можете его подарить кому-нибудь.
Он посмотрел на меня сверху вниз, снисходительно, как папаша на несмышленого сына.
– Благодарю вас, сэр. Я отдал его вчера вечером младшему садовнику. Еще чаю, сэр?