Learning to Talk by Hilary Mantel. Part 1.
Watch on KineScope.
Go to Part 2
When I was a child I went to school in a Derbyshire mill village, the same school where my mother and my grandmother had learned not very much and nursed their chilblains through Pennine winters. They left it to go into the cotton mill, but I was born in happier times, and when I was eleven my family moved house and I became a day girl at a Cheshire convent. I had certain playground skills, of insult and assault, and a good knowledge of the catechism, but I had never learned any history or geography, or even English grammar. And above all, I hadn’t learned to talk proper.
The distance between the two schools was only six or seven miles, but the social gulf was oceanwide. In Cheshire, people didn’t live in rows of stone terraces, but behind pebble-dash or mock-Tudor façades.
They cultivated lawns and flowering trees, and kept bird tables. They had family cars, known as ‘little runabouts’. At dinner time they had their lunch, and at teatime they had their dinner. They cleaned themselves up in things called bahthrums.
It was 1963. People were very snobbish, though perhaps not more than they are now. Later, by the time I went to London, certain provincial accents had become acceptable and even smart, but those of my part of the north-west were not among them. The late sixties were an age of equality and people were not supposed to worry about their accents, but they did worry, and tried to adapt their voices – otherwise they found themselves treated with a conscious cheeriness, as if they were black, or bereaved, or slightly deformed. When I started at my new school I didn’t know that I would become a source of mirth. Groups of girls would approach me with idiot questions, their object being to get me to pronounce certain words, shibboleths; then they would prance off, hooting and giggling.
By the time I was thirteen I had modified my accent to a degree, and my voice itself had brought me a certain notoriety. I was afraid of almost everything, except speaking in public. I had never experienced the sick numbing distress of stage fright, and also, I liked arguing. I might have done well as a shop steward in some particularly noisy factory, but you were not offered these opportunities at our annual Careers Evening.
People thought I ought to be a lawyer. So I was sent to Miss Webster, to learn to talk properly.
Miss Webster was not just an elocution teacher; she was also a shopkeeper. Her shop, a few minutes’ walk from school, was called Gwen & Marjorie. It sold wool and baby clothes. Miss Webster was Gwen. Marjorie was a stout woman; she moved slowly between the hanks (мотки), behind a glass counter. She wore a big cardigan, perhaps of her own composition. In wire racks the knitting-pattern models circulated, their perfect teeth always on display: svelte ladies in lacy-knit boleros, and clean-jawed gents in cable-stitch sweaters. Miss Webster had a plate by the front door, displaying her professional qualifications. At four o’clock the front door was left ajar, so that her pupils from the two local schools could pass without disturbing Marjorie down the corridor at the back of the shop and into the living room where the elocution was per-formed.
This room overlooked a square of garden, in which a few shrubs withered gently; a scudding, northern late-afternoon sky rushed over-head, and the gas fire flickered and popped. Children – there would be six or seven, all at different stages of their own lessons – would perch on the arms of chairs, and blow their noses, and the convent girls would have to find a corner to stack up their schoolbags and their velour hats.
There were no boys. If they didn’t talk proper, they had, I suppose, other ways of getting on in life.
Miss Webster was a little sparrow-like woman with a frizz of white hair, prominent shin bones and upswept glasses. It is almost true that you can never be too rich or too thin, but Miss Webster was too thin, and I thought so even though I was thin myself, and even though in those years it was becoming fashionable to look like an habitue (regular visitor) of the Capulets’ monument (where Romeo and Juliet were buried). She had only one lung, she used to tell people, and her voice was correspondingly unimpressive. Her accent was precariously genteel, Mancunian with icing. She had been an actress in northern repertory companies. When? How long ago? ‘I was playing Lady Macbeth at Oldham when Dora Bryan (a famous English actress born in 1923) was sweeping the stage.’
Go to Part 2
В детстве я посещала школу в одном из фабричных поселков Дербишира; в той же школе когда-то учились и моя мама, и моя бабушка; особых знаний они там, конечно, не приобрели, зато научились лечить обморожения, которые получали зимой в суровых Пеннинских горах. Обеим пришлось бросить учение и пойти работать на ткацкую фабрику, но я родилась в более счастливое время, а когда мне исполнилось одиннадцать лет, мы и вовсе переехали, так что я стала «дневной», то есть приходящей, ученицей школы при Чеширском женском монастыре. Я отлично себя чувствовала на площадке для игр, умела драться и даже обладала определенными познаниями в области разнообразных ругательств, а еще неплохо знала катехизис, однако ни историю, ни географию, ни хотя бы грамматику английского языка я никогда раньше не изучала. Но самое главное – меня никогда не учили правильно говорить.
Расстояние между моей первой школой и нынешней, монастырской, не превышало шести-семи миль, однако между ними пролегла социальная пропасть поистине шириной с океан. В Чешире люди жили не в стандартных каменных домах, плотными рядами выстроившихся вдоль улиц, а за чертой из гальки или псевдотюдоровским фасадом. За своими садами и лужайками здесь тщательно ухаживали, сажали деревья, красиво цветущие весной, и вешали кормушки для птиц. У большинства здешних жителей имелись семейные авто, которые они называли «little runabouts». At dinnertime у них было «lunch», а at teatime, у них было dinner. И мылись они в странных помещениях, именуемых «barthrums».
Шел 1963 год. И люди тогда были большими снобами, хотя, возможно, и не
большими, чем теперь. А еще через несколько лет, когда я уже переехала в Лондон, определенные варианты провинциального произношения уже стали восприниматься как вполне допустимые и даже оригинальные, однако выходцам из наших краев, с северо-запада Англии, по-прежнему не везло. Конец 60-х и вовсе стал эпохой равноправия; люди вроде бы должны были перестать беспокоиться насчет своего говора, однако они все же беспокоились и пытались подстроиться под окружающих – ведь иначе они тут же начинали чувствовать, что к ним относятся с показным радушием, как к убогим лишенцам или инвалидам. Начиная учиться в новой школе, я даже не подозревала, что могу стать постоянным объектом насмешек, а одноклассницы станут группками подходить ко мне и задавать идиотские вопросы, главной целью которых было заставить меня произнести определенные слова, которые выдавали мое происхождение; после чего девицы ускакивали, улюлюкая и хихикая.
К тринадцати годам я сумела в какой-то мере изменить свой акцент и даже обрела некую славу благодаря своему громкому голосу. Дело в том, что я боялась почти всего на свете, за исключением выступлений на публике. Я никогда не испытывала страха перед сценой, в то время как у многих это вызывает дурноту и даже полную немоту. А еще я очень любила спорить. По-моему, я со своим голосом отлично справилась бы с ролью цехового старосты на каком-нибудь особенно шумном предприятии, но, к сожалению, подобной возможности наш ежегодный справочник требуемых профессий Careers Evening не предлагал.
Близкие считали, что лучше всего мне выучиться на юриста. И с этой целью отправили меня к мисс Вебстер, которая могла научить меня говорить правильно.
Мисс Вебстер не только преподавала дикцию и ораторское искусство; она еще и владела небольшим магазином, находившимся в нескольких минутах ходьбы от нашей школы. Магазин назывался «Гвен и Марджори». Там продавали шерсть в мотках и детскую вязаную одежду. Гвен – это мисс Вебстер. А Марджори – ее компаньонка, весьма полная дама, неторопливо двигавшаяся за стеклянным прилавком среди бесчисленных мотков шерсти в объемном вязаном кардигане собственного, по всей видимости, производства. У них в магазине на проволочной стойке постоянно выставлялись, сменяя друг друга, журналы с образцами вязок, выкройками и фотографиями моделей; модели всегда сияли во весь рот, словно выставляя напоказ свои идеальные зубы; это были стройные леди в кружевных болеро и чисто выбритые мужчины в свитерах с косой вязкой. У входа в магазин к двери была прикреплена металлическая пластинка, где сообщалось о дополнительной профессиональной квалификации мисс Вебстер. К четырем часам дня эта дверь была обычно распахнута настежь – это делалось специально, чтобы ученики мисс Вебстер, приходившие из двух местных школ, могли сразу, не тревожа Марджори, пройти по коридору в заднюю часть магазина и далее в гостиную, где уже было приготовлено все необходимое для приобретения правильных речевых навыков.
Из окон гостиной был виден квадратный садик, где слегка сохли немногочисленные кусты, и послеобеденное северное небо будто стремительно мчится у тебя над головой, и от этого газовый свет в уличных фонарях мерцает и подпрыгивает. Ученики – их обычно бывало человек шесть или семь, все из разных классов школы и на разных этапах уроков, – то и дело сморкаясь, рассаживались где придется; кое-кто даже пристраивался, как на насесте, на подлокотниках кресел; а нам, ученицам монастырской школы, приходилось сперва найти свободный уголок, чтобы сложить там свои школьные сумки и велюровые шляпки, а уж потом искать себе местечко, чтобы сесть. Никаких мальчиков среди учеников не было. Если они и не умели говорить должным образом, у них, я полагаю, были другие способы преуспеть в жизни.
Мисс Вебстер была маленькой, похожей на воробья женщиной с вьющимися седыми волосами, выдающимися берцовыми костями и вечно задранными на лоб очками. Я считаю почти правдивым утверждение, что нельзя стать ни чересчур богатым, ни чересчур худым, но мисс Вебстер все-таки была чересчур худой, даже мне так казалось, хоть я и сама была тогда худышкой; к тому же в те годы как раз было модно быть тощей, как завсегдатаи сборищ у лондонского памятника Монтекки-Капулетти. Она любила объяснять всем, что теперь у нее всего одно легкое, а потому ее голос и утратил былую звучность и выразительность.
Произношение у нее было подозрительно благородным, словно типичный манчестерский говор замаскировали сахарной глазурью. Она и правда когда-то служила актрисой в репертуарных театрах Северной Англии. Только когда же это было? Сколько с тех пор прошло лет? Она на этот вопрос отвечала примерно так:
«В Олдеме я уже играла леди Макбет, когда знаменитой Доре Брайан еще только сцену подметать доверяли!»
Go to Part 2