Learning to Talk by Hilary Mantel. Part 2.
Watch on KineScope.
It was Miss Webster’s business to teach us to recite poetry and passages from Shakespeare: to teach us about metre and verse forms, and the mechanics of breathing and articulation; and to enter us for examinations, so that we could get certificates. Most of her pupils had been with her since they were seven or eight, progressing with painful slowness through the various grades. As I was a beginner I was summoned with some of the tots for my first lesson; gloomily Brobdingnagian (enormous) in my ribbed tights, I read out a little verse about leprechauns which she gave me for a trial run. She said I had better come back with the big girls. There were thirteen-year-olds and thirteen-year-olds, she said, and how could she know in advance which kind I would be? I fancied that as I closed my recitation a perceptible crack appeared in one of the blue glass vases on a shelf above the fireplace. I sat on the floor with my arms around my knees, waiting to be released.
Miss Webster handed me a diagram of the respiratory tract: not of hers, of course, but of a more ideal one. Gwen and Marjorie’s pet entered the room, a Yorkshire terrier which ran about among our legs and satchels.
There was a little pink bow in its topknot, which I transferred mentally to Miss Webster’s own head. She and the dog seemed alike: crushable, yappy, not very bright.
Miss Webster, at least, knew how one ought to sound. The weekly exercises were rhymes, incorporating every tricky vowel. Each one of them was a baited trap, laid by the governors of Miss Webster’s professional body to ensnare every kind of regional accent:
Father’s car is a Jaguar, And Pa drives rather fast,
Castles, farms and draughty barns,
We go charging past…
My brothers and I had often been baffled, when we were first translated to Cheshire. ‘What do they mean,’ asked the youngest, now at a Church of England school, ‘when they talk about the Kingdom, the par (power) and the glory?’ And for years I thought you could win a point at tennis with a well-executed parsing (passing) shot.
I hadn’t been to the south of England yet; it didn’t occur to me that I was being taught the provincialisms of another part of the country.
Received Pronunciation was the goal, with a distinct southern ring.
Somewhere in the West Country perhaps, a schoolgirl like me was tripping over some other set of caltrops:
Roy’s employed in Droitwich In a first-class oyster bar;
Moira tends to linger
As she sips her Noilly Prat…
I went to Miss Webster every term-time Tuesday for the next three years. Then after my lessons I would trail home through the darkening streets, passing other wool shops with baby clothes in their windows, and the village delicatessen with its range of pale cold meats, and the posters on the park noticeboard advertising whist drives and bring-and-buy sales. I used to pretend, to alleviate the boredom of the walk, that I was a spy in a foreign country, a woman passing for someone else in a country approaching war, where the goods in the shop windows would be vanishing soon and austerity would be the order of the day; and what fuelled my fantasy was the iron bridge over the old canal, and the prewar cut of my school raincoat, and the fatigue on the faces of the commuters who came down the station steps, hurrying home to their thru’ lounges. When I rushed into the shops before they closed with the list my mother had given me, I pretended that I was obtaining black-market provisions, and that my schoolbag was full of atomic secrets. I don’t know why I had this daydream, though I know that the totality of the transformation was not marred by the fact that in my life as a spy I often carried, according to season, my tennis racket or hockey stick. It was a lonely sort of dream, full of ennui and distaste. There should be support groups, like a twelve-step programme, for young people who hate being young. Since I was at other people’s mercy, I did not care what I did, go to Miss Webster or whatever. It’s only later that you think about the years wasted; if I had to have a youth, I wish now it could have been misspent.
I had soon filled two notebooks with diagrams, verses and Miss Webster’s rhyming minefields. Most of it was in vain. Give me your northerner till he is seven and there are sounds that a southerner makes that he will never convincingly imitate. I’ve met closet northerners since, but they give themselves away as soon as they have to mention that black stuff that falls down chimneys (soot), or order in a restaurant that fowl that used to come garnished with orange (duck). Miss Webster had a rhyme that contained the words ‘push’ and ‘bull’ and later had someone in a scullery cutting bread and butter. I can’t remember the whole, because unlike the one about Roy and Moira it lacked interest and narrative drive; but I know it was possible to have a nervous breakdown between one syllable and the next. The posher northerner talks about ‘catting bread and batter’. Why does he bother? He’ll never fool anybody. Even if he crawses the road when he sees his old mother, his natural accent goes right through him, like ‘BLACKPOOL’ goes through rock. He shall not parse. (pass)
Основной целью мисс Вебстер было научить нас как следует декламировать стихи и отрывки из пьес Шекспира; она старалась дать нам понятие о метрике, о стихотворной форме, о механике дыхания и артикуляции; но самое главное – она должна была нас подготовить к сдаче выпускного экзамена. Большинство учеников занимались с ней давно, лет с семи или восьми, но делали крайне малые успехи и мучительно перебирались из одного класса в следующий. Поскольку я была начинающей, то для начала мне предложили заниматься в младшей группе; крайне мрачно настроенная, чувствуя себя среди малышни этаким гигантом из книжки про Гулливера в своих рейтузах в резинку, я прочла какой-то маленький стишок об эльфах, который мисс Вебстер дала мне в качестве пробы. Выслушав меня, она сказала, что в следующий раз я, пожалуй, могу приходить на занятия вместе со старшими девочками. Среди тринадцатилетних детей встречаются ведь очень разные, пояснила мисс Вебстер, так что заранее она никак не могла знать, на каком я уровне пребываю. Мне показалось, что к тому моменту, как я завершила свою громогласную декламацию, на вазе из синего стекла, стоявшей на каминной полке, появилась заметная трещина. Я осторожно села прямо на пол и, обхватив руками колени, стала ждать, когда меня отпустят. Мисс Вебстер вручила мне диаграмму дыхательных путей: не ее собственных, конечно, а кого-то почти идеального, обладавшего куда большими возможностями. В гостиную заглянул йоркширский терьер, любимец Гвен и Марджори, и тут же принялся сновать между сидящими детьми, обнюхивая их ноги и ранцы. На макушке у терьера красовался маленький розовый бантик, который я тут же мысленно переместила на голову мисс Вебстер. Они с этой собачкой вообще были очень похожи: хрупкие, с одинаково пронзительными голосами, чрезвычайно болтливые и не слишком умные.
Зато мисс Вебстер, по крайней мере, хорошо знала, как нужно правильно
произносить слова. Наши еженедельные упражнения представляли собой декламацию самых разнообразных рифмованных стишков, включавших по возможности максимум наиболее ненадежных звуков и звукосочетаний. Каждый из этих стишков представлял собой ловушку с наживкой, с помощью которой мисс Вебстер вполне профессионально отлавливала любые проявления местных говоров. Например:
Father’s car is a Jaguar, And Pa drives rather fast,
Castles, farms and draughty barns,
We go charging past…
Мои младшие братья, как и я сама, частенько бывали озадачены переезда в Чешир, когда приходилось переводить про себя некоторые выражения с чеширского языка на свой, привычный. «Что, интересно, они имеют в виду, – спрашивал у меня мой маленький братишка, начавший учиться в англиканской школе, – когда говорят о “the kingdom, the par (power) and the glory” Я и сама, кстати, довольно долго считала, что и в теннис вполне можно выиграть дополнительное очко, если правильно поймешь высказывание, сделав его parsing (passing) shot.
Я тогда еще не бывала на юге Англии, и мне даже в голову не приходило, что меня учат все тому же провинциальному говору, только свойственному другому региону нашей страны. Считалось, что правильное произношение непременно должно иметь отчетливый южный акцент. Где-нибудь на западе Англии школьница вроде меня, возможно, тоже искореняла свое неправильное произношение, упорно повторяя:
Roy’s employed in Droitwich In a first-class oyster bar;
Moira tends to linger
As she sips her Noilly Prat…
Целых три года, не считая каникул, я по вторникам ходила к мисс Вебстер. А после занятий тащилась домой по окутанным вечерними сумерками улицам мимо таких же, как у нее, магазинчиков, торгующих шерстью, где в витринах были выставлены детские вязаные вещички. В других лавках выставляли напоказ всевозможные деревенские деликатесы, бледного цвета мясное ассорти. В парке на досках объявлений висели плакаты, рекламирующие турниры по висту и распродажи «принеси и купи». Чтобы как-то скрасить эту скучную пешую прогулку, я воображала себя взрослой, шпионкой в чужой стране, выдающей себя за кого-то другого и вынужденно оказавшейся в государстве, жители которого готовятся к войне, а потому понимают, что товары, выставленные в витринах магазинов, скоро начнут исчезать и на смену привычной жизни придет суровый военный порядок.
Фантазии эти подпитывались видом железного моста над старым каналом, довоенным фасоном моего школьного плаща и постоянно усталыми лицами тех жителей пригородов, что пользуются сезонными билетами и вечно торопятся домой, стремясь поскорее пройти через выделенный для них проход на железнодорожной станции. Если же мне надо было еще и в магазин по дороге забежать до его закрытия и «отоварить» тот список, который утром дала мне мать, я притворялась, будто покупаю провизию на черном рынке, а в школьном ранце у меня спрятаны важнейшие секретные документы, связанные с производством атомного оружия. Не знаю, зачем я предавалась этим снам наяву; я ведь отлично понимала, что моему «превращению в шпионку» ничуть не способствует как минимум то, что я вечно ношу с собой – в зависимости от времени года – то теннисную ракетку, то хоккейную клюшку. Все эти выдумки, видимо, были связаны просто с моими одиночеством и некой внутренней опустошенностью, а также с тем отвращением, которое я питала к собственному образу жизни. Наверное, стоило бы учредить специальные группы поддержки – вроде той двенадцатишаговой программы, что существует в средней школе, – для тех представителей молодежи, которым кажется ненавистной собственная молодость. Поскольку я полностью зависела от других и целиком подчинялась их воле, мне, в общем, было все равно, чем заниматься – ходить к мисс Вебстер или куда-то еще. Лишь гораздо позднее начинаешь задумываться о том, сколько лет в юности было потрачено напрасно, и если бы мне снова была дарована юность, я бы очень постаралась на сей раз не расходовать это золотое время зря.
Вскоре у меня уже два блокнота оказались заполнены всевозможными диаграммами, рифмованными стишками и примерами иных «минных полей», созданных мисс Вебстер. Все это по большей части было совершенно бессмысленной тратой времени. Дайте мне маленького северянина, которому еще и семи лет не исполнилось, поместите его в соответствующую среду, и он вскоре действительно заговорит, как настоящий южанин, хотя все же отдельные звуки, свойственные только южанам, ни один северянин никогда толком воспроизвести не сумеет. В своей жизни я встречала немало бывших северян – то были известные люди, кабинетные ученые, – которые мгновенно выдавали свое происхождение, стоило им упомянуть ту черную дрянь, что сыплется на снег из каминных труб, или заказать в ресторане ту дичь, которую на севере обычно подают с гарниром из апельсинов. У мисс Вебстер был даже один стишок, в котором встречались слова push и bull, где требовался звук «у», и еще у нее, помнится, кто-то резал хлеб в scullery и мазал го butter, и нужно было запомнить, что в этих словах нужен именно звук «а», а не «у». Целиком я эти стишки, конечно, уже не помню; видимо, они – в отличие от «шедевра» с Роем и Мойрой – были далеко не так интересны ни по форме, ни по содержанию; зато я хорошо помню, что, без конца повторяя на уроках у мисс Вебстер эти дурацкие рифмованные строчки, можно было запросто получить нервный припадок. Настоящий северянин, разумеется, скажет: «кэттинг бред энд бэттер», а не «каттинг бред энд баттер» (catting bread and batter), готовя бутерброды с маслом. А чего ему, собственно, переживать? Все равно ведь он никого никогда не обманет, какие бы попытки исправить свое произношение ни предпринимал. Родной говор так или иначе прорвется наружу, когда северянин, увидев свою старую мать, вздумает «краус» (а не «кросс», cross!) дорогу. Точно так же реклама курорта «БЛЭКПУЛ» всегда и отовсюду видна, сколько бы скалы ни пытались ее закрыть. И уж северянин точно не станет лишний раз тормозить и предаваться лингвистическому анализу того или иного слова.