Jeeves Takes Charge by PG Wodehouse. Part 1.
Watch on KineScope.
Now, touching this business of old Jeeves—my man, you know—how do we stand? Lots of people think I’m much too dependent on him. My Aunt Agatha, in fact, has even gone so far as to call him my keeper. Well, what I say is: Why not? The man’s a genius. From the collar upward he stands alone. I gave up trying to run my own affairs within a week of his coming to me. That was about half a dozen years ago, directly after the rather rummy business of Florence Craye, my Uncle Willoughby’s book, and Edwin, the Boy Scout.
The thing really began when I got back to Easeby, my uncle’s place in Shropshire. I was spending a week or so there, as I generally did in the summer; and I had had to break my visit to come back to London to get a new valet. I had found Meadowes, the fellow I had taken to Easeby with me, sneaking my silk socks, a thing no bloke of spirit could stick at any price. It transpiring, moreover, that he had looted a lot of other things here and there about the place, I was reluctantly compelled to hand the misguided blighter the mitten and go to London to ask the registry office to dig up another specimen for my approval. They sent me Jeeves.
I shall always remember the morning he came. It so happened that the night before I had been present at a rather cheery little supper, and I was feeling pretty rocky. On top of this I was trying to read a book Florence Craye had given me. She had been one of the house-party at Easeby, and two or three days before I left we had got engaged. I was due back at the end of the week, and I knew she would expect me to have finished the book by then. You see, she was particularly keen on boosting me up a bit nearer her own plane of intellect. She was a girl with a wonderful profile, but steeped to the gills in serious purpose. I can’t give you a better idea of the way things stood than by telling you that the book she’d given me to read was called “Types of Ethical Theory,” and that when I opened it at random I struck a page beginning:—
The postulate or common understanding involved in speech is certainly co-extensive, in the obligation it carries, with the social organism of which language is the instrument, and the ends of which it is an effort to subserve.
All perfectly true, no doubt; but not the sort of thing to spring on a lad with a morning head.
I was doing my best to skim through this bright little volume when the bell rang. I crawled off the sofa and opened the door. A kind of darkish sort of respectful Johnnie stood without.
“I was sent by the agency, sir,” he said. “I was given to understand that you required a valet.”
I’d have preferred an undertaker; but I told him to stagger in, and he floated noiselessly through the doorway like a healing zephyr. That impressed me from the start. Meadowes had had flat feet and used to clump. This fellow didn’t seem to have any feet at all. He just streamed in. He had a grave, sympathetic face, as if he, too, knew what it was to sup with the lads.
“Excuse me, sir,” he said gently.
Then he seemed to flicker, and wasn’t there any longer. I heard him moving about in the kitchen, and presently he came back with a glass on a tray.
“If you would drink this, sir,” he said, with a kind of bedside manner, rather like the royal doctor shooting the bracer into the sick prince. “It is a little preparation of my own invention. It is the Worcester Sauce that gives it its colour. The raw egg makes it nutritious. The red pepper gives it its bite. Gentlemen have told me they have found it extremely invigorating after a late evening.”
I would have clutched at anything that looked like a life-line that morning. I swallowed the stuff. For a moment I felt as if somebody had touched off a bomb inside the old bean and was strolling down my throat with a lighted torch, and then everything seemed suddenly to get all right. The sun shone in through the window; birds twittered in the tree-tops; and, generally speaking, hope dawned once more.
“You’re engaged!” I said, as soon as I could say anything.
I perceived clearly that this cove (man) was one of the world’s wonders, the sort no home should be without.
“Thank you, sir. My name is Jeeves.”
“You can start in at once?”
“Immediately, sir.”
“Because I’m due down at Easeby, in Shropshire, the day after tomorrow.”
“Very good, sir.” He looked past me at the mantelpiece. “That is an excellent likeness of Lady Florence Craye, sir. It is two years since I saw her ladyship. I was at one time in Lord Worplesdon’s employment. I tendered my resignation because I could not see eye to eye with his lordship in his desire to dine in dress trousers, a flannel shirt, and a shooting coat.”
He couldn’t tell me anything I didn’t know about the old boy’s eccentricity. This Lord Worplesdon was Florence’s father. He was the old buster who, a few years later, came down to breakfast one morning, lifted the first cover he saw, said “Eggs! Eggs! Eggs! Damn all eggs!” in an overwrought sort of voice, and instantly legged it for France, never to return to the bosom of his family. This, mind you, being a bit of luck for the bosom of the family, for old Worplesdon had the worst temper in the county.
I had known the family ever since I was a kid, and from boyhood up this old boy had put the fear of death into me. Time, the great healer, could never remove from my memory the occasion when he found me—then a stripling of fifteen—smoking one of his special cigars in the stables. He got after me with a hunting-crop just at the moment when I was beginning to realise that what I wanted most on earth was solitude and repose, and chased me more than a mile across difficult country. If there was a flaw, so to speak, in the pure joy of being engaged to Florence, it was the fact that she rather took after her father, and one was never certain when she might erupt. She had a wonderful profile, though.
“Lady Florence and I are engaged, Jeeves,” I said.
“Indeed, sir?”
You know, there was a kind of rummy something about his manner. Perfectly all right and all that, but not what you’d call chirpy. It somehow gave me the impression that he wasn’t keen on Florence. Well, of course, it wasn’t my business. I supposed that while he had been valeting old Worplesdon she must have trodden on his toes in some way. Florence was a dear girl, and, seen sideways, most awfully good-looking; but if she had a fault it was a tendency to be a bit imperious with the domestic staff.At this point in the proceedings there was another ring at the front door. Jeeves shimmered out and came back with a telegram. I opened it. It ran:
Return immediately. Extremely urgent. Catch first train.
Florence.“Rum!” I said.
“Sir?”
“Oh, nothing!”
It shows how little I knew Jeeves in those days that I didn’t go a bit deeper into the matter with him. Nowadays I would never dream of reading a rummy communication without asking him what he thought of it. And this one was devilish odd. What I mean is, Florence knew I was going back to Easeby the day after tomorrow, anyway; so why the hurry call? Something must have happened, of course; but I couldn’t see what on earth it could be.
“Jeeves,” I said, “we shall be going down to Easeby this afternoon. Can you manage it?”
“Certainly, sir.”
“You can get your packing done and all that?”
“Without any difficulty, sir. Which suit will you wear for the journey?”
“This one.”
I had on a rather sprightly young check that morning, to which I was a good deal attached; I fancied it, in fact, more than a little. It was perhaps rather sudden till you got used to it, but, nevertheless, an extremely sound effort, which many lads at the club and elsewhere had admired unrestrainedly.
“Very good, sir.”
Again there was that kind of rummy something in his manner. It was the way he said it, don’t you know. He didn’t like the suit. I pulled myself together to assert myself. Something seemed to tell me that, unless I was jolly careful and nipped this lad in the bud, he would be starting to boss me. He had the aspect of a distinctly resolute blighter.
Well, I wasn’t going to have any of that sort of thing, by Jove! I’d seen so many cases of fellows who had become perfect slaves to their valets. I remember poor old Aubrey Fothergill telling me—with absolute tears in his eyes, poor chap!—one night at the club, that he had been compelled to give up a favourite pair of brown shoes simply because Meekyn, his man, disapproved of them. You have to keep these fellows in their place, don’t you know. You have to work the good old iron-hand-in-the-velvet-glove wheeze. If you give them a what’s-its-name, they take a thingummy.
“Don’t you like this suit, Jeeves?” I said coldly.
“Oh, yes, sir.”
“Well, what don’t you like about it?”
“It is a very nice suit, sir.”
“Well, what’s wrong with it? Out with it, dash it!”
“If I might make the suggestion, sir, a simple brown or blue, with a hint of some quiet twill——”
“What absolute rot!”
“Very good, sir.”
“Perfectly blithering, my dear man!”
“As you say, sir.”
I felt as if I had stepped on the place where the last stair ought to have been, but wasn’t. I felt defiant, if you know what I mean, and there didn’t seem anything to defy.
“All right, then,” I said.
“Yes, sir.”
And then he went away to collect his kit, while I started in again on “Types of Ethical Theory” and took a stab at a chapter headed “Idiopsychological Ethics.”
Да, так насчет Дживса – знаете его? Мой камердинер. Многие считают, что я чересчур на него полагаюсь, тетя Агата – та даже вообще называет его «твоя няня». А по-моему, ну и что? Если он гений. Если он от воротничка до макушки на голову выше всех. Через неделю после того, как он ко мне поступил, я полностью передоверил ему ведение всех моих дел. Это было лет пять назад, тогда у меня как раз произошла довольно удивительная история с Флоренс Крэй, рукописью дяди Уиллоуби и бойскаутом Эдвином.
Началось все, когда я возвратился в «Уютное», дядину шропширскую усадьбу. Я имел обыкновение гостить там недельку-другую каждое лето, но в тот год мне понадобилось срочно прервать свое пребывание в Шропшире и съездить в Лондон – нанять нового камердинера. Медоуз, человек, который у меня был, попался на краже моих шелковых носков, чего ни один мужчина и спортсмен не потерпит ни за какие коврижки. К тому же выяснилось, что он еще прибрал к рукам кое-какие вещи в доме. Словом, мне пришлось бросить злодею за носки перчатку и обратиться в лондонскую контору по найму, дабы мне представили на рассмотрение другой экземпляр. И мне прислали Дживса.
В жизни не забуду то утро, когда он явился. Случилось так, что накануне я принимал участие в довольно бойком застолье и с утра был немного не вполне. Да вдобавок я еще держал перед глазами и старался читать книгу, которую получил от Флоренс Крэй. Она тоже гостила тогда в «Уютном», и дня за два до моего отбытия в Лондон мы с ней обручились. В конце недели я должен был вернуться, и она, конечно, ожидала, что к этому сроку книга будет мною проштудирована. Дело в том, что Флоренс Крэй решила во что бы то ни стало подтянуть мой интеллект поближе к своему уровню. Она была девушка с чудесным профилем, но по жабры погружена в высшие материи. А чтобы вам было понятно, о чем речь, скажу, что книга, которую она мне дала, называлась «Типы этических категорий», и, в первый раз открыв ее наобум, я прочитал вверху страницы следующее:
«Постулаты, или исходные предпосылки речи, безусловно, коэкстенсивны по задачам социальному организму, инструментом которого является язык, служа тем же целям».
Это все, несомненно, истинная правда, но не слишком полезная для приема внутрь и с утра пораньше на больную голову.
Сижу я и прилагаю титанические усилия к тому, чтобы ознакомиться с этой занятной книжицей, и тут звонок. Сползаю с дивана, отпираю дверь – на пороге какой-то субъект, волосы черные, вид почтительный.
– Меня прислала контора по найму, сэр, – говорит он. – Мне дали понять, что вам нужен камердинер.
Скорее гробовщик, я бы сказал. Но я пригласил его войти, и он, бесшумно вея, проник в комнату, подобно целительному зефиру. Такое впечатление создалось у меня в первую же минуту. Медоуз страдал плоскостопием и бил оземь копытом. А у этого ног как бы вообще не было. Он просто просочился в квартиру, и лицо его выражало заботу и сострадание, словно ему тоже известно по собственному опыту состояние человека после дружеской попойки.
– Прошу прощения, сэр, – произнес он ласково. И будто испарился. Только что стоял передо мной, миг – и нет его. Послышалась возня в кухне, и вот он уже опять появился со стаканом на подносе.
– Окажите любезность, сэр, – проговорил он, склоняясь ко мне, как врач к больному, как придворный лекарь, подающий стаканчик живительного эликсира занемогшему принцу крови. – Это состав моего личного изобретения. Цвет ему придает соус «Пикан», питательность – сырое яйцо, а остроту -красный перец. Чрезвычайно бодрит, если засиделся накануне, так мне говорили многие.
В то утро я готов был уцепиться за любой спасательный кончик. Стакан этот осушил сразу. В первую минуту ощущение было такое, будто в башке кто-то взорвал мину и полез вниз по пищеводу с горящим факелом в руке, но затем все встало на свои места. Сквозь окно засияло солнце, в древесных кронах зачирикали птички, и вообще заря надежды вновь разрумянила небеса.
– Я вас беру, – выговорил я, как только смог.
Я ясно понял, что этот миляга принадлежит к племени неутомимых заботников, столь незаменимых в каждом доме.
– Благодарю вас, сэр. Моя фамилия – Дживс.
– Вы можете приступить сразу?
– Незамедлительно, сэр.
– Послезавтра нам надо быть в Шропшире в усадьбе «Уютное».
– Очень хорошо, сэр. – Его взгляд соскользнул на каминную полку у меня за спиной. – Прекрасный портрет леди Флоренс Крэй, сэр. Я видел ее сиятельство последний раз два года назад. Я некоторое время состоял в услужении у лорда Уорплсдона, но вынужден был отказаться от места ввиду желания его сиятельства обедать в вечерних брюках, фланелевой рубахе и охотничьей куртке.
Он мог не трудиться мне объяснять: чудачества старика были известны повсеместно вдоль и поперек. Этот лорд Уорплсдон – не кто иной, как папаша Флоренс. Тот самый бузотер преклонных годов, который через пару лет сошел в одно прекрасное утро к завтраку, поднял первую попавшуюся крышку и с воплем «Яичница! Яичница и яичница! Чтоб ей пусто было!» рванул во Францию, откуда так никогда больше и не возвратился в лоно семьи. Для лона семьи, впрочем, это была большая удача, ибо хуже норова, чем у старика Уорплсдона, не найдется во всем графстве.
С их семейством я знаком, можно сказать, с пеленок и перед старым Уорплсдоном испытываю животный ужас, который сохранил с тех еще пор, когда был мальчишкой. Время, великий целитель, так и не смогло изгладить у меня из памяти тот случай, когда старый лорд застиг меня, пятнадцатилетнего недоросля, в конюшне за курением сигары из его спецзапаса и бросился на меня с охотничьим хлыстом, в то время как мне было совсем не до того, душа жаждала одиночества и покоя, а он гнал меня добрую милю по пересеченной местности! Если в высшем блаженстве быть обрученным женихом Флоренс мыслим какой-то изъян, этим изъяном можно счесть разве лишь то обстоятельство, что она пошла до некоторой степени в папеньку и нельзя предугадать, в какой миг она взорвется. Но профиль у нее чудесный.
– Мы с леди Флоренс обручены, Дживс, – сообщил я.
– В самом деле, сэр?
И знаете, в его тоне просквозило что-то такое слегка настораживающее. Все вроде бы как надо, корректно и чин чинарем, но восторга определенно не слышно. Впечатление такое, будто Флоренс не совсем в его вкусе. Ну, мне-то что за дело. Наверно, когда он служил у старика Уорплсдона, она как-то успела наступить ему на мозоль. Флоренс – обаятельная девушка и в профиль потрясающе хороша собой; но если у нее можно найти недостаток, то это несколько темпераментное обращение с прислугой.
Между тем в дверь снова позвонили. Дживс исчез в прихожей и вернулся с телеграммой в руке. Я вскрыл ее. Там значилось:
«Возвращайтесь немедленно первым поездом. Неотложное дело. Флоренс».
– Чудно, – сказал я.
– Сэр?
– Да нет, ничего.
Я не стал дальше обсуждать с Дживсом ситуацию, что показывает, как плохо я еще тогда его знал. Теперь-то мне и в голову бы не пришло прочитать непонятную телеграмму и не поинтересоваться, что о ней думает Дживс. А эта телеграмма была дьявольски загадочна. То есть: Флоренс прекрасно знала, что послезавтра я так и так приеду обратно в «Уютное», к чему в таком случае этот экстренный вызов? Очевидно, что-то случилось. Но что могло случиться, я просто представить себе не мог.
– Дживс, – говорю я, – сегодня после обеда мы едем в «Уютное». Вы управитесь?
– Безусловно, сэр.
– Успеете уложить чемоданы и все такое?
– Без труда, сэр. Какой костюм вы наденете в дорогу?
– Вот этот.
На мне в то утро был костюм в довольно веселенькую молодежную клетку, я к нему питал некоторую слабость; вернее даже сказать, он мне просто очень нравился. Цвета, может быть, на первый взгляд довольно неожиданные, но в целом костюмчик более чем недурен, в клубе и в других местах многие не таясь восхищались.
– Очень хорошо, сэр.
И снова нечто такое эдакое в голосе. Как-то он по-особенному это сказал. Ну вы понимаете. Костюм ему явно не нравился. Тут я собрался с силами и решил твердо постоять на своем. Что-то подсказывало мне, что, если я не проявлю осторожность и не задушу его в колыбели, он еще. пожалуй, начнет мною командовать. Судя по внешности, он парень из решительных.
Ну а я ничего подобного допускать был не намерен, черт подери. Мне известно много случаев, когда хозяин становился рабом своего слуги. Помню, Обри Фодергилл как-то вечером в клубе прямо-таки со слезами на глазах жаловался, что вынужден был отказаться от любимых рыжих ботинок просто потому, что они не нравились Микину, его камердинеру. Надо, чтобы эта публика все-таки помнила свое место, знаете ли. Для чего незаменим старый добрый прием «железная рука в бархатной перчатке». Им только дай, та-рам, та-рам, что-то там такое, они отхватят… как там говорится?.. отхватят всю десницу.
– Вам этот костюм не нравится, Дживс? – холодно осведомился я.
– Отнюдь, сэр.
– Чем же он вас не устраивает?
– Превосходный костюм, сэр.
– Тогда в чем дело? Выкладывайте, черт возьми!
– Если позволительно предложить, сэр, гладкий коричневый или синий, может быть, в самый умеренный рубчик…
– Какая полнейшая чушь!
– Очень хорошо, сэр.
– Совершеннейший идиотизм, дорогой мой!
– Как скажете, сэр.
У меня возникло такое чувство, будто сделал шаг вверх по лестнице, а ступеньки уже кончились. Я был полон, так сказать, воинственного задора, но воевать, получается, не с чем.
– Ну, тогда ладно, – сказал я.
– Да, сэр.
И он отправился складывать свое хозяйство, а я вновь обратился к «Типам этических категорий» и решил попробовать силы на главе «Идиопсихологическая этика».