Jeeves Takes Charge by PG Wodehouse. Part 2.
Watch on KineScope.
Most of the way down in the train that afternoon, I was wondering what could be up at the other end. I simply couldn’t see what could have happened. Easeby wasn’t one of those country houses you read about in the society novels, where young girls are lured on to play baccarat and then skinned to the bone of their jewellery, and so on. The house-party I had left had consisted entirely of law-abiding birds like myself.
Besides, my uncle wouldn’t have let anything of that kind go on in his house. He was a rather stiff, precise sort of old boy, who liked a quiet life. He was just finishing a history of the family or something, which he had been working on for the last year, and didn’t stir much from the library. He was rather a good instance of what they say about its being a good scheme for a fellow to sow his wild oats. I’d been told that in his youth Uncle Willoughby had been a bit of a rounder. You would never have thought it to look at him now.
When I got to the house, Oakshott, the butler, told me that Florence was in her room, watching her maid pack. Apparently there was a dance on at a house about twenty miles away that night, and she was motoring over with some of the Easeby lot and would be away some nights. Oakshott said she had told him to tell her the moment I arrived; so I trickled into the smoking-room and waited, and presently in she came. A glance showed me that she was perturbed, and even peeved. Her eyes had a goggly look, and altogether she appeared considerably pipped. “Darling!” I said, and attempted the good old embrace; but she sidestepped like a bantam weight.
“Don’t!”
“What’s the matter?”
“Everything’s the matter! Bertie, you remember asking me, when you left, to make myself pleasant to your uncle?”
“Yes.”
The idea being, of course, that as at that time I was more or less dependent on Uncle Willoughby I couldn’t very well marry without his approval. And though I knew he wouldn’t have any objection to Florence, having known her father since they were at Oxford together, I hadn’t wanted to take any chances; so I had told her to make an effort to fascinate the old boy.
“You told me it would please him particularly if I asked him to read me some of his history of the family.”
“Wasn’t he pleased?”
“He was delighted. He finished writing the thing yesterday afternoon, and read me nearly all of it last night. I have never had such a shock in my life. The book is an outrage. It is impossible. It is horrible!”
“But, dash it, the family weren’t so bad as all that.”
“It is not a history of the family at all. Your uncle has written his reminiscences! He calls them ‘Recollections of a Long Life’!”
I began to understand. As I say, Uncle Willoughby had been somewhat on the tabasco side as a young man, and it began to look as if he might have turned out something pretty fruity if he had started recollecting his long life.
“If half of what he has written is true,” said Florence, “your uncle’s youth must have been perfectly appalling. The moment we began to read he plunged straight into a most scandalous story of how he and my father were thrown out of a music-hall in 1887!”
“Why?”
“I decline to tell you why.”
It must have been something pretty bad. It took a lot to make them chuck people out of music-halls in 1887.
“Your uncle specifically states that father had drunk a quart and a half of champagne before beginning the evening,” she went on. “The book is full of stories like that. There is a dreadful one about Lord Emsworth.”
“Lord Emsworth? Not the one we know? Not the one at Blandings?”
A most respectable old Johnnie, don’t you know. Doesn’t do a thing nowadays but dig in the garden with a spud.
“The very same. That is what makes the book so unspeakable. It is full of stories about people one knows who are the essence of propriety today, but who seem to have behaved, when they were in London in the ‘eighties, in a manner that would not have been tolerated in the fo’c’sle of a whaler. Your uncle seems to remember everything disgraceful that happened to anybody when he was in his early twenties. There is a story about Sir Stanley Gervase-Gervase at Rosherville Gardens which is ghastly in its perfection of detail. It seems that Sir Stanley—but I can’t tell you!”
“Have a dash!”
“No!”
“Oh, well, I shouldn’t worry. No publisher will print the book if it’s as bad as all that.”
“On the contrary, your uncle told me that all negotiations are settled with Riggs and Ballinger, and he’s sending off the manuscript tomorrow for immediate publication. They make a special thing of that sort of book. They published Lady Carnaby’s ‘Memories of Eighty Interesting Years.'”
“I read ’em!”
“Well, then, when I tell you that Lady Carnaby’s Memories are simply not to be compared with your uncle’s Recollections, you will understand my state of mind. And father appears in nearly every story in the book! I am horrified at the things he did when he was a young man!”
“What’s to be done?”
“The manuscript must be intercepted before it reaches Riggs and Ballinger, and destroyed!”
I sat up.
This sounded rather sporting.
“How are you going to do it?” I enquired.
“How can I do it? Didn’t I tell you the parcel goes off to-morrow? I am going to the Murgatroyds’ dance to-night and shall not be back till Monday. You must do it. That is why I telegraphed to you.”
“What!”
She gave me a look.
“Do you mean to say you refuse to help me, Bertie?”
“No; but—I say!”
“It’s quite simple.”
“But even if I—What I mean is—Of course, anything I can do—but—if you know what I mean——”
“You say you want to marry me, Bertie?”
“Yes, of course; but still——”
For a moment she looked exactly like her old father.
“I will never marry you if those Recollections are published.”
“But, Florence, old thing!”
“I mean it. You may look on it as a test, Bertie. If you have the resource and courage to carry this thing through, I will take it as evidence that you are not the vapid and shiftless person most people think you. If you fail, I shall know that your Aunt Agatha was right when she called you a spineless invertebrate and advised me strongly not to marry you. It will be perfectly simple for you to intercept the manuscript, Bertie. It only requires a little resolution.”
“But suppose Uncle Willoughby catches me at it? He’d cut me off with a bob.”
“If you care more for your uncle’s money than for me——”
“No, no! Rather not!”
“Very well, then. The parcel containing the manuscript will, of course, be placed on the hall table to-morrow for Oakshott to take to the village with the letters. All you have to do is to take it away and destroy it. Then your uncle will think it has been lost in the post.”
It sounded thin to me.
“Hasn’t he got a copy of it?”
“No; it has not been typed. He is sending the manuscript just as he wrote it.”
“But he could write it over again.”
“As if he would have the energy!”
“But——”
“If you are going to do nothing but make absurd objections, Bertie——”
“I was only pointing things out.”
“Well, don’t! Once and for all, will you do me this quite simple act of kindness?”
The way she put it gave me an idea.
“Why not get Edwin to do it? Keep it in the family, kind of, don’t you know. Besides, it would be a boon to the kid.”
A jolly bright idea it seemed to me. Edwin was her young brother, who was spending his holidays at Easeby. He was a ferret-faced kid, whom I had disliked since birth. As a matter of fact, talking of Recollections and Memories, it was young blighted Edwin who, nine years before, had led his father to where I was smoking his cigar and caused all of the unpleasantness. He was fourteen now and had just joined the Boy Scouts. He was one of those thorough kids, and took his responsibilities pretty seriously. He was always in a sort of fever because he was dropping behind schedule with his daily acts of kindness. However hard he tried, he’d fall behind; and then you would find him prowling about the house, setting such a clip to try and catch up with himself that Easeby was rapidly becoming a perfect hell for man and beast.
The idea didn’t seem to strike Florence.
“I shall do nothing of the kind, Bertie. I wonder you can’t appreciate the compliment I am paying you—trusting you like this.”
“Oh, I see that all right, but what I mean is, Edwin would do it so much better than I would. These Boy Scouts are up to all sorts of dodges. They spoor, don’t you know, and take cover and creep about, and what not.”
“Bertie, will you or will you not do this perfectly trivial thing for me? If not, say so now, and let us end this farce of pretending that you care a snap of the fingers for me.”
“Dear old soul, I love you devotedly!”
“Then will you or will you not——”
“Oh, all right,” I said. “All right! All right! All right!”
Then I tottered forth to think it over. I met Jeeves in the passage just outside.
“I beg your pardon, sir. I was endeavouring to find you.”
“What’s the matter?”
“I felt that I should tell you, sir, that somebody has been putting black polish on our brown walking shoes.”
“What! Who? Why?”
“I could not say, sir.”
“Can anything be done with them?”
“Nothing, sir.”
“Damn!”
“Very good, sir.”
Почти всю дорогу в поезде я ломал голову над тем, что могло случиться. Совершенно непонятно! «Уютное» вовсе не тот одинокий загородный дом из дамских романов, куда заманивают юных дев якобы для игры в баккара, а вместо этого обдирают с них догола все драгоценности и так далее. Когда я уезжал, там собралась теплая компания мирных граждан вроде меня. Да дядя никогда бы и не допустил у себя в доме ничего другого. Он довольно чопорный старый педант и любит, чтобы жизнь шла тихо. В то лето он как раз кончал писать не то свою родословную, не то еще что-то в том же духе и почти безвылазно сидел в библиотеке. Его примером наглядно подтверждается то мудрое житейское правило, что всегда лучше перебеситься смолоду. Я слышал, что в молодью годы дядя Уиллоуби был греховодник, каких мало. А теперь на него посмотреть -нипочем не скажешь.
Когда я вошел в дом, Оукшотт, дворецкий, сообщил мне, что Флоренс у себя в комнате – надзирает за тем, как горничная складывает вещи. Оказывается, вечером должен был состояться бал в одной усадьбе милях в двадцати по соседству и Флоренс в компании еще кое с кем из гостей отправляется туда с несколькими ночевками. Оукшотту она велела, по его словам, уведомить ее, как только я вернусь. По этому случаю я пока что забрался в курительную комнату и стал ждать. Вскоре она является. С одного взгляда мне стало ясно, что она вся в волнении, даже, может быть, в сердцах. Глаза на лбу, и вообще весь вид выражает крайнее раздражение.
– Дорогая, – говорю и готов уже, как заведено, заключить ее в объятия.
Но она увернулась с ловкостью боксера легкого веса.
– Оставьте.
– Что случилось?
– Все случилось! Берти, помните, вы перед отъездом просили, чтобы я постаралась завоевать расположение вашего дяди?
– Да.
Это я в том смысле, что, поскольку я в общем и целом пока еще нахожусь от него в некоторой материальной зависимости, не может быть и речи о том, чтобы жениться без его согласия. И хотя ожидать от дяди Уиллоуби возражений против Флоренс у меня не было причин: они с ее отцом еще в Оксфорде вместе учились, – однако в таком деле все-таки лучше не рисковать. Вот я и сказал, чтобы она постаралась обаять старика.
– Вы сказали, что он особенно обрадуется, если попросить, чтобы он почитал мне кусок из своей родословной.
– А он что, не обрадовался?
– Пришел в восторг. Он как раз вчера после обеда дописал последнюю фразу и весь вечер читал вслух, с начала и чуть не до самого конца. Возмутительное сочинение. Скандальное. Ужас какой-то!
– Но, черт подери, наше семейство не такое уж и плохое, мне кажется.
– Это вовсе не родословная. А всего лишь мемуары. И называются «Воспоминания долгой жизни».
Тут я начал понимать, в чем дело. Дядя Уиллоуби, как я уже говорил, вел в молодости жизнь довольно разгульную, так что, предавшись воспоминаниям, он вполне мог выволочь на свет Божий немало разных пикантных подробностей.
– Если хоть половина из того, что там написано, – правда, -продолжала Флоренс, – значит, юность вашего дяди была… ну просто нет слов. Вчера он только раскрыл рукопись и сразу же попал на скандальную историю про то, как в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году его и моего папочку вышвырнули из мюзик-холла!
– За что?
– Я решительно отказываюсь вам объяснить. И вправду, должно быть, что-то из рук вон. В 1887 году так просто из мюзик-холлов не вышвыривали.
– Ваш дядя черным по белому пишет, что мой папочка начал вечер с того, что выпил полторы кварты шампанского, – продолжала возмущаться Флоренс. -И таких историй в его сочинении множество. Там рассказывается один безобразный случай с лордом Эмсвортом…
– С лордом Эмсвортом? Тем самым, что сейчас гнездится в Бландинге?
Это один такой всем хорошо известный старый гриб, сама добродетель, с утра до ночи ковыряет цапкой у себя в саду.
– Именно. Вот почему сочинение вашего дяди – такая гадость. В нем рассказывается обо всех людях, которых хорошо знаешь, которые сегодня являются воплощением корректности. Выходит, что все они в Лондоне восьмидесятых годов имели такие манеры, каких не потерпели бы и в кубрике самого грязного китобойца. Ваш дядя помнит все постыдные поступки всех знакомых в двадцать лет. Например, он описывает один случай с сэром Стэнли Джервас-Джервасом в «Рошервил-Гарденс», с такими ужасными подробностями, оказывается, сэр Стэнли… нет, не могу вам этого пересказать.
– А вы попробуйте.
– Ни за что!
– Да ладно, что вы волнуетесь? Если в этой книге столько смака, ее ни один издатель не напечатает.
– Ошибаетесь. Ваш дядя сказал, что обо всем договорился с издательством «Риггз и Баллинджер» и завтра с утра отсылает им рукопись для немедленной публикации. Они специализируются на таких книгах. Выпустили мемуары леди Карнаби «Восемьдесят интересных лет».
– О, это я читал.
– Тогда, если я скажу, что мемуары леди Карнаби просто детский лепет в сравнении с воспоминаниями ваше го дяди, вы меня поймете. И что ни страница, упоминается имя папочки. Его поведение в молодые годы приводит меня в отчаяние!
– Ну и что же делать?
– Надо перехватить рукопись, прежде чем она уйдет к «Риггзу и Баллинджеру». И уничтожить.
Я чуть не вскочил. Вот это да! Учинить такую шутку – это по-нашему.
– И как вы думаете это проделать?
– При чем тут я? Ведь пакет уйдет завтра утром. А сегодня вечером уезжаю на бал к Мергатройдам и буду обратно только в понедельник. Это должны сделать вы. Я потому вам и телеграфировала.
– Что-о?
Она холодно посмотрела на меня.
– Вы что, отказываетесь мне помочь, Берти?
– Н-нет, но… Послушайте!
– Это ведь совсем просто.
– Но даже если я… То есть, я хочу сказать… Разумеется, все, что в моих силах… Вы меня понимаете…
– Берти! Вы утверждали, что хотите на мне жениться.
– Конечно, но все-таки…
На минуту она превратилась в совершенное подобие своего папаши.
– Я никогда не выйду за вас, если эти воспоминания увидят свет.
– Но, Флоренс, старушка…
– И не спорьте. Считайте, что это вам испытание, Берти. Если у вас достанет отваги и находчивости осуществить этот замысел, я получу доказательство того, что вы вовсе не такой лоботряс и тупица, каким вас считают многие. А если вы этого не сделаете, я буду знать, что ваша тетя Агата была совершенно права, когда называла вас бесхребетным, беспозвоночным и решительно не советовала выходить за вас замуж. Перехватить рукопись, Берти, для вас не составит труда. Нужно только немного решительности.
– А вдруг дядя Уиллоуби меня застукает? Он же не даст мне больше ни шиллинга.
– Ну, если вам дядины деньги дороже, чем я…
– Да нет же! Что вы!
– Вот и прекрасно. Пакет с рукописью будет положен завтра утром на стол в холле, чтобы Оукшотт отвез его в деревню на почту вместе со всеми письмами. От вас требуется только взять его со стола, унести и уничтожить. А дядя будет считать, что пакет затерялся при пересылке.
Мне это показалось довольно малоубедительным.
– А разве у него нет копии?
– Нет. Рукопись на машинке не перепечатана. Он шлет то, что написал от руки.
– Но ведь он может написать все заново.
– Это чересчур большая работа.
– Но…
– Берти, если вы намерены ничего не делать, а будете только выдвигать свои дурацкие возражения…
– Просто я хочу вам заметить, что…
– Не надо, пожалуйста. Отвечайте: да или нет. Вы согласны выполнить эту небольшую просьбу? Сделать для меня одно доброе дело?
То, как она это выразила, сразу натолкнуло меня на ценную мысль.
– Почему бы не поручить это Эдвину? Ограничиться, так сказать, семейным кругом. И к тому же порадовать дитя.
Мысль, на мой взгляд, была просто блестящая. Эдвин – ее младший брат, проводивший каникулы в «Уютном». Эдакий малец с хорьковатой мордочкой, которого я терпеть не мог с самого его рождения. Кстати о мемуарах, это он, чертов малютка Эдвин, девять лет назад привел своего папашу туда, где я курил сигару, и навлек на меня тогда кучу неприятностей. Теперь ему сровнялось четырнадцать, и он недавно вступил в бойскауты. Это был необыкновенно серьезный ребенок, к своим новым обязанностям относившийся очень ответственно. Он постоянно пребывал в нервной лихорадке, так как отставал от расписания ежедневных добрых дел: прямо из кожи вон лез и все-таки не управлялся. Он часами рыскал по дому, носился наперегонки с самим собой, превращая усадьбу в истинный ад для людей и животных.
На Флоренс моя блестящая мысль должного впечатления не произвела.
– Ничего подобного я не сделаю, Берти. Неужели вы не способны оценить доверие, которое вам оказывают? Кажется, должны бы гордиться.
– Ясное дело, я горжусь. Просто я хочу сказать, у Эдвина это получилось бы в тысячу раз лучше, чем у меня. Бойскауты, они знают столько разных хитростей, и след умеют взять, и залечь где надо, и подкрасться незаметно, в таком роде.
– Берти, вы выполните мое совершенно элементарное поручение или нет? Если нет, скажите прямо, и положим конец этому дурацкому фарсу. К чему тогда притворяться, будто я для вас что-то значу?
– Дорогая старушка, я люблю вас всей душой!
– Так сделаете или не сделаете?
– Ну ладно, ладно, – сдался я. – Ладно! Уговорили! И я побрел куда глаза глядят, чтобы тщательно все обдумать. Но только ступил за порог, как чуть не налетел в коридоре на Дживса.
– Прошу прощения, сэр. Я как раз вас разыскивал.
– Что случилось?
– Вынужден поставить вас в известность, сэр, что кто-то измазал ваши коричневые уличные ботинки черной ваксой.
– Что?! Кто? Зачем?
– Не могу сказать, сэр.
– И это уже непоправимо?
– Непоправимо, сэр.
– Проклятье!
– Да, сэр.