Jeeves Takes Charge by PG Wodehouse. Part 3.
Watch on KineScope.
I’ve often wondered since then how these murderer fellows manage to keep in shape while they’re contemplating their next effort. I had a much simpler sort of job on hand, and the thought of it rattled me to such an extent in the night watches that I was a perfect wreck next day. Dark circles under the eyes—I give you my word! I had to call on Jeeves to rally round with one of those life-savers of his.
From breakfast on I felt like a bag-snatcher at a railway station. I had to hang about waiting for the parcel to be put on the hall table, and it wasn’t put. Uncle Willoughby was a fixture in the library, adding the finishing touches to the great work, I supposed, and the more I thought the thing over the less I liked it. The chances against my pulling it off seemed about three to two, and the thought of what would happen if I didn’t gave me cold shivers down the spine. Uncle Willoughby was a pretty mild sort of old boy, as a rule, but I’ve known him to cut up rough, and, by Jove, he was scheduled to extend himself if he caught me trying to get away with his life work.
It wasn’t till nearly four that he toddled out of the library with the parcel under his arm, put it on the table, and toddled off again. I was hiding a bit to the south-east at the moment, behind a suit of armour. I bounded out and legged it for the table. Then I nipped upstairs to hide the swag. I charged in like a mustang and nearly stubbed my toe on young blighted Edwin, the Boy Scout. He was standing at the chest of drawers, confound him, messing about with my ties.
“Hallo!” he said.
“What are you doing here?”
“I’m tidying your room. It’s my last Saturday’s act of kindness.”
“Last Saturday’s?”
“I’m five days behind. I was six till last night, but I polished your shoes.”
“Was it you——”
“Yes. Did you see them? I just happened to think of it. I was in here, looking round. Mr. Berkeley had this room while you were away. He left this morning. I thought perhaps he might have left something in it that I could have sent on. I’ve often done acts of kindness that way.”
“You must be a comfort to one and all!”
It became more and more apparent to me that this infernal kid must somehow be turned out eftsoons or right speedily. I had hidden the parcel behind my back, and I didn’t think he had seen it; but I wanted to get at that chest of drawers quick, before anyone else came along.
“I shouldn’t bother about tidying the room,” I said.
“I like tidying it. It’s not a bit of trouble—really.”
“But it’s quite tidy now.”
“Not so tidy as I shall make it.”
This was getting perfectly rotten. I didn’t want to murder the kid, and yet there didn’t seem any other way of shifting him. I pressed down the mental accelerator. The old lemon throbbed fiercely. I got an idea.
“There’s something much kinder than that which you could do,” I said. “You see that box of cigars? Take it down to the smoking-room and snip off the ends for me. That would save me no end of trouble. Stagger along, laddie.”
He seemed a bit doubtful; but he staggered. I shoved the parcel into a drawer, locked it, trousered the key, and felt better. I might be a chump, but, dash it, I could out-general a mere kid with a face like a ferret. I went downstairs again. Just as I was passing the smoking-room door, out curveted Edwin. It seemed to me that if he wanted to do a real act of kindness he would commit suicide.
“I’m snipping them,” he said.
“Snip on! Snip on!”
“Do you like them snipped much, or only a bit?”
“Medium.”
“All right. I’ll be getting on, then.”
“I should.”
And we parted.
Fellows who know all about that sort of thing—detectives, and so on—will tell you that the most difficult thing in the world is to get rid of the body. I remember, as a kid, having to learn by heart a poem about a bird by the name of Eugene Aram, who had the deuce of a job in this respect. All I can recall of the actual poetry is the bit that goes:
Tum-tum, tum-tum, tum-tumty-tum,
I slew him, tum-tum-tum!But I recollect that the poor blighter spent much of his valuable time dumping the corpse into ponds and burying it, and what not, only to have it pop out at him again. It was about an hour after I had shoved the parcel into the drawer when I realised that I had let myself in for just the same sort of thing.
Florence had talked in an airy sort of way about destroying the manuscript; but when one came down to it, how the deuce can a chap destroy a great chunky mass of paper in somebody else’s house in the middle of summer? I couldn’t ask to have a fire in my bedroom, with the thermometer in the eighties. And if I didn’t burn the thing, how else could I get rid of it? Fellows on the battle-field eat dispatches to keep them from falling into the hands of the enemy, but it would have taken me a year to eat Uncle Willoughby’s Recollections.
I’m bound to say the problem absolutely baffled me. The only thing seemed to be to leave the parcel in the drawer and hope for the best.
I don’t know whether you have ever experienced it, but it’s a dashed unpleasant thing having a crime on one’s conscience. Towards the end of the day the mere sight of the drawer began to depress me. I found myself getting all on edge; and once when Uncle Willoughby trickled silently into the smoking-room when I was alone there and spoke to me before I knew he was there, I broke the record for the sitting high jump.
I was wondering all the time when Uncle Willoughby would sit up and take notice. I didn’t think he would have time to suspect that anything had gone wrong till Saturday morning, when he would be expecting, of course, to get the acknowledgment of the manuscript from the publishers. But early on Friday evening he came out of the library as I was passing and asked me to step in. He was looking considerably rattled.
“Bertie,” he said—he always spoke in a precise sort of pompous kind of way—”an exceedingly disturbing thing has happened. As you know, I dispatched the manuscript of my book to Messrs. Riggs and Ballinger, the publishers, yesterday afternoon. It should have reached them by the first post this morning. Why I should have been uneasy I cannot say, but my mind was not altogether at rest respecting the safety of the parcel. I therefore telephoned to Messrs. Riggs and Ballinger a few moments back to make enquiries. To my consternation they informed me that they were not yet in receipt of my manuscript.”
“Very rum!”
“I recollect distinctly placing it myself on the hall table in good time to be taken to the village. But here is a sinister thing. I have spoken to Oakshott, who took the rest of the letters to the post office, and he cannot recall seeing it there. He is, indeed, unswerving in his assertions that when he went to the hall to collect the letters there was no parcel among them.”
“Sounds funny!”
“Bertie, shall I tell you what I suspect?”
“What’s that?”
“The suspicion will no doubt sound to you incredible, but it alone seems to fit the facts as we know them. I incline to the belief that the parcel has been stolen.”
“Oh, I say! Surely not!”
“Wait! Hear me out. Though I have said nothing to you before, or to anyone else, concerning the matter, the fact remains that during the past few weeks a number of objects—some valuable, others not—have disappeared in this house. The conclusion to which one is irresistibly impelled is that we have a kleptomaniac in our midst. It is a peculiarity of kleptomania, as you are no doubt aware, that the subject is unable to differentiate between the intrinsic values of objects. He will purloin an old coat as readily as a diamond ring, or a tobacco pipe costing but a few shillings with the same eagerness as a purse of gold. The fact that this manuscript of mine could be of no possible value to any outside person convinces me that——”
“But, uncle, one moment; I know all about those things that were stolen. It was Meadowes, my man, who pinched them. I caught him snaffling my silk socks. Right in the act, by Jove!”
He was tremendously impressed.
“You amaze me, Bertie! Send for the man at once and question him.”
“But he isn’t here. You see, directly I found that he was a sock-sneaker I gave him the boot. That’s why I went to London—to get a new man.”
“Then, if the man Meadowes is no longer in the house it could not be he who purloined my manuscript. The whole thing is inexplicable.”
After which we brooded for a bit. Uncle Willoughby pottered about the room, registering baffledness, while I sat sucking at a cigarette, feeling rather like a chappie I’d once read about in a book, who murdered another cove and hid the body under the dining-room table, and then had to be the life and soul of a dinner party, with it there all the time. My guilty secret oppressed me to such an extent that after a while I couldn’t stick it any longer. I lit another cigarette and started for a stroll in the grounds, by way of cooling off.
После того случая я часто задумывался, как это убийцы умеют сохранять форму, пока вынашивают свои преступные замыслы? Передо мной стояла задача попроще, но и то, обмозговывая ее в ночные часы, я так извелся, что утром встал совершенно больной, под глазами – самые настоящие черные круги, честное слово! Пришлось призвать на помощь Дживса с его живительным снадобьем.
Когда кончился завтрак, я стал чувствовать себя как чемоданный воришка на вокзале. Ошивался в холле, дожидаясь, пока на стол положат пакет. А его все не клали. Должно быть, думал я, дядя Уиллоуби все еще сидит у себя в библиотеке, добавляет последние, завершающие штрихи к великому труду своей жизни; и чем дольше я думал, тем меньше мне все это нравилось. Шансов на успех у меня было на глазок примерно два к трем, и когда я пытался представить себе, что будет в случае провала, по спине у меня бежали холодные мурашки. Дядя Уиллоуби был вообще-то нрава довольно мягкого, но мне приходилось наблюдать его и в гневе, и, клянусь Юпитером, если он застанет меня за кражей своего драгоценного манускрипта, его ярости не будет предела.
Время уже приближалось к четырем, когда он наконец пришкандыбал из библиотеки с пакетом под мышкой, положил его на стол и прошкандыбал прочь. Я в это время держался к юго-востоку, притаившись позади пустых лат на постаменте. Только он скрылся, я шасть к столу. Схватил пакет и вприпрыжку наверх, прятать добычу. Влетаю к себе, как молодой мустанг-иноходец, и натыкаюсь прямо на бойскаута Эдвина. Чертов мальчишка стоял у комода и копался в моих галстуках.
– Привет, – говорит он мне.
– Ты что здесь делаешь?
– Навожу порядок в вашей комнате. Это будет мое доброе дело за прошлую субботу.
– За прошлую субботу?
– Да, я отстал на пять суток. До вчерашнего вечера было на шесть, но я почистил ваши ботинки.
– Так это ты?…
– Да. Вы уже видели? Как это я раньше не подумал? А сюда вот зашел посмотреть – здесь, пока вас не было, жил мистер Беркли, сегодня только уехал, и я подумал, может, он что-нибудь забыл, а я найду и пошлю ему вдогонку. Я таким способом уже сделал не одно доброе дело.
– Благодетель ты наш.
Мне становилось все более и более ясно, что этого инфернального ребенка надо отсюда удалить, и как можно скорее. Я держал пакет за спиной, и можно было надеяться, что он его пока не заметил; но теперь надо было прорваться к комоду и быстренько спрятать украденное в ящик, пока никто не вошел.
– Бог с ней, с уборкой, можешь идти, – сказал я ему.
– А я люблю наводить порядок. Правда-правда. Мне это нисколько не трудно.
– Тут уже все в полном порядке.
– Погодите, увидите, как будет, когда я кончу свою работу.
Дело принимало совсем паршивый оборот. У меня не было желания прикончить парнишку, однако я просто не видел иного способа от него избавиться. Я нажал на умственный акселератор. Черепушка лихорадочно зачухала и родила ценную мысль.
– Могу тебе предложить другое дело, еще гораздо более доброе, -сказал я. – Видишь эту коробку с сигарами? Возьми ее, спустись в курительную и обстриги все кончики, хорошо? Избавишь меня от уймы хлопот. Ну давай топай отсюда, парень.
Он посмотрел на меня с сомнением во взоре, но все-таки потопал. А я упихал пакет в ящик, запер, ключ сунул в карман брюк, и мне сразу полегчало. Я, конечно, может, и обормот, но одержать в тактической борьбе верх над мальчишкой, повсюду сующим нос, это я уж как-нибудь да сумею. Потом я снова сошел вниз. Прохожу мимо двери в курительную, а Эдвин выкатывается кубарем прямо мне под ноги. И я подумал, что самое доброе дело, какое он мог бы сделать, это самоубийство.
– Стригу! – доложил он мне.
– Стриги, стриги.
– А как стричь, сильно или слегка?
– Средне.
– Ага, ладно. Тогда я пойду.
– И правильно сделаешь.
Люди, которые смыслят в таких делах, – сыщики там разные и тому подобное, – скажут вам, что самое трудное – это избавиться от мертвого тела. Помню, ребенком я учил стихотворение про одного типа по имени Юджин Арам, так вот он в этом отношении особенно натерпелся. От самого стихотворения у меня в памяти сохранились только две строки:
Та-ра, та-ра, та-рарара,
И я его убил!
После того случая я часто задумывался, как это убийцы умеют сохранять форму, пока вынашивают свои преступные замыслы? Передо мной стояла задача попроще, но и то, обмозговывая ее в ночные часы, я так извелся, что утром встал совершенно больной, под глазами – самые настоящие черные круги, честное слово! Пришлось призвать на помощь Дживса с его живительным снадобьем.
Когда кончился завтрак, я стал чувствовать себя как чемоданный воришка на вокзале. Ошивался в холле, дожидаясь, пока на стол положат пакет. А его все не клали. Должно быть, думал я, дядя Уиллоуби все еще сидит у себя в библиотеке, добавляет последние, завершающие штрихи к великому труду своей жизни; и чем дольше я думал, тем меньше мне все это нравилось. Шансов на успех у меня было на глазок примерно два к трем, и когда я пытался представить себе, что будет в случае провала, по спине у меня бежали холодные мурашки. Дядя Уиллоуби был вообще-то нрава довольно мягкого, но мне приходилось наблюдать его и в гневе, и, клянусь Юпитером, если он застанет меня за кражей своего драгоценного манускрипта, его ярости не будет предела.
Время уже приближалось к четырем, когда он наконец пришкандыбал из библиотеки с пакетом под мышкой, положил его на стол и прошкандыбал прочь. Я в это время держался к юго-востоку, притаившись позади пустых лат на постаменте. Только он скрылся, я шасть к столу. Схватил пакет и вприпрыжку наверх, прятать добычу. Влетаю к себе, как молодой мустанг-иноходец, и натыкаюсь прямо на бойскаута Эдвина. Чертов мальчишка стоял у комода и копался в моих галстуках.
– Привет, – говорит он мне.
– Ты что здесь делаешь?
– Навожу порядок в вашей комнате. Это будет мое доброе дело за прошлую субботу.
– За прошлую субботу?
– Да, я отстал на пять суток. До вчерашнего вечера было на шесть, но я почистил ваши ботинки.
– Так это ты?…
– Да. Вы уже видели? Как это я раньше не подумал? А сюда вот зашел посмотреть – здесь, пока вас не было, жил мистер Беркли, сегодня только уехал, и я подумал, может, он что-нибудь забыл, а я найду и пошлю ему вдогонку. Я таким способом уже сделал не одно доброе дело.
– Благодетель ты наш.
Мне становилось все более и более ясно, что этого инфернального ребенка надо отсюда удалить, и как можно скорее. Я держал пакет за спиной, и можно было надеяться, что он его пока не заметил; но теперь надо было прорваться к комоду и быстренько спрятать украденное в ящик, пока никто не вошел.
– Бог с ней, с уборкой, можешь идти, – сказал я ему.
– А я люблю наводить порядок. Правда-правда. Мне это нисколько не трудно.
– Тут уже все в полном порядке.
– Погодите, увидите, как будет, когда я кончу свою работу.
Дело принимало совсем паршивый оборот. У меня не было желания прикончить парнишку, однако я просто не видел иного способа от него избавиться. Я нажал на умственный акселератор. Черепушка лихорадочно зачухала и родила ценную мысль.
– Могу тебе предложить другое дело, еще гораздо более доброе, -сказал я. – Видишь эту коробку с сигарами? Возьми ее, спустись в курительную и обстриги все кончики, хорошо? Избавишь меня от уймы хлопот. Ну давай топай отсюда, парень.
Он посмотрел на меня с сомнением во взоре, но все-таки потопал. А я упихал пакет в ящик, запер, ключ сунул в карман брюк, и мне сразу полегчало. Я, конечно, может, и обормот, но одержать в тактической борьбе верх над мальчишкой, повсюду сующим нос, это я уж как-нибудь да сумею. Потом я снова сошел вниз. Прохожу мимо двери в курительную, а Эдвин выкатывается кубарем прямо мне под ноги. И я подумал, что самое доброе дело, какое он мог бы сделать, это самоубийство.
– Стригу! – доложил он мне.
– Стриги, стриги.
– А как стричь, сильно или слегка?
– Средне.
– Ага, ладно. Тогда я пойду.
– И правильно сделаешь.
Люди, которые смыслят в таких делах, – сыщики там разные и тому подобное, – скажут вам, что самое трудное – это избавиться от мертвого тела. Помню, ребенком я учил стихотворение про одного типа по имени Юджин Арам, так вот он в этом отношении особенно натерпелся. От самого стихотворения у меня в памяти сохранились только две строки:
Та-ра, та-ра, та-рарара,
И я его убил!
Но я хорошо запомнил, сколько драгоценного времени бедняга потратил на возню с трупом, и в землю его закапывал, и в воде топил, и так далее, глядь, а труп опять перед ним! Не прошло и часа, как я запер пакет в ящик комода, когда я понял, что вляпался в точно такую же историю.
Хорошо было Флоренс болтать про то, что рукопись надо уничтожить. Однако если подойти к вопросу с практической стороны, то как, скажите на милость, как можно уничтожить такую основательную пачку бумаги в чужом доме и в разгар лета? Не попросишь же растопить в твоей комнате камин, когда на термометре под тридцать градусов. А если не сжечь, то как еще от нее избавиться? На театре военных действий, бывает, гонцу приходится съесть депешу, чтобы она не попала в руки врага. Но мне, чтобы съесть мемуары дяди Уиллоуби, потребовалось бы не меньше года.
Признаюсь, я был в полной растерянности. Единственное, что я мог сделать, это оставить пакет у себя в ящике, и будь что будет.
Не знаю, знакомо ли вам такое переживание, но поверьте мне, иметь на совести преступление крайне неприятно. К вечеру уже один вид проклятого ящика стал давить мне на психику. Я сделался нервным; когда дядя Уиллоуби бесшумно вошел в курительную, где я в одиночестве предавался мыслям, и нежданно-негаданно заговорил со мною, я поставил рекорд по прыжкам в высоту из положения «сидя».
Я все время гадал: когда дядя Уиллоуби спохватится и учует, что дело неладно? По моим подсчетам, это должно было произойти не раньше чем утром в субботу, когда он не получит ожидаемой издательской расписки в получении бандероли. Но уже вечером в пятницу он выглянул из библиотеки, когда я проходил мимо, и пригласил меня зайти на минутку. Вид у него был растерянный.
– Берти, – произнес он (он всегда изъяснялся с исключительной торжественностью), – случилась крайне тревожная неприятность. Как ты знаешь, вчера днем я отправил господам Риггзу и Баллинджеру, издателям, бандероль с рукописью моей книги. Они должны были получить ее с первой почтой сегодня утром. Затрудняюсь сказать, откуда возникло у меня недоброе предчувствие, но судьба бандероли меня беспокоила. И несколько минут назад я позвонил господам Риггзу и Баллинджеру, чтобы справиться о ее сохранности. К моему глубочайшему ужасу, они меня уведомили, что рукопись моя ими до сих пор не получена.
– Странно.
– Я отчетливо помню, что лично заблаговременно положил пакет на стол в холле, чтобы его отвезли в деревню на почту. Но вот что поразительно. Я говорил с Оукшоттом, отвозившим на почту всю корреспонденцию, и он не припоминает, чтобы среди писем был этот пакет. Вернее, он даже совершенно определенно утверждает, что, когда пришел в холл брать корреспонденцию, никакого пакета там не было.
– Удивительно.
– Берти, сказать тебе, что я подозреваю?
– Что?
– Тебе это подозрение, конечно, покажется невероятным, но только так можно увязать воедино все известные нам факты. Я склонен к мысли, что пакет украли.
– Да что вы? Не может быть!
– Нет, ты погоди. Сначала выслушай. Я не говорил об этом ни тебе, ни кому другому, но не подлежит сомнению, что в последние несколько недель из дома исчезли отдельные предметы, одни ценные, другие нет. Напрашивается неизбежный вывод: среди нас находится клептоман! Для клептомании, как тебе, по-видимому, известно, именно характерно, что больной не различает цены вещей. Он с одинаковой готовностью украдет и старое пальто, и перстень с бриллиантами, для него равно соблазнительны и курительная трубка стоимостью в два-три шиллинга, и полный кошелек золотых монет. То обстоятельство, что моя рукопись ни для кого из посторонних не может представлять интереса, как раз и убеждает меня в том, что…
– Но, дядя, одну минуточку! Об этих пропавших вещах мне все известно. Их присвоил Медоуз, мой человек. Я его изловил за воровством моих шелковых носков. Схватил, можно сказать, за руку в самый момент кражи.
Дядя весь всполошился:
– Ты меня поражаешь, Берти. Немедленно пошли за ним, и мы его спросим.
– Но его здесь нет. Как только я обнаружил, что он – носочный вор, я тут же его прогнал. Я затем и в Лондон ездил: нанять нового камердинера.
– В таком случае, раз этого человека, Медоуза, здесь нет, стало быть, он не мог присвоить мою рукопись. Необъяснимо!
И дядя задумался. Он расхаживал взад-вперед по комнате, всем своим видом выражая недоумение, а я сидел и непринужденно посасывал сигарету, как тот тип, про которого я где-то читал: он прикончил там одного и сунул труп под стол, а потом ему пришлось целый вечер, сидя за этим самым столом, развлекать и потчевать гостей. Моя преступная тайна так давила мне на психику, что в конце концов я не выдержал, закурил свежую сигарету и вышел прогуляться, немного спустить пары.