Then Later his Ghost by Sarah Hall. Part 5.
Watch on KineScope.
Go back to Part 4
He made his way slowly through the town, forcing his body against the blast. He kept leeside wherever he could and watched for flying timber and rockslides. He crossed the little park at the edge of the Golden Triangle. There were stumps where the central pavilion had stood. The trees lying on the ground were scoured bare. Sleet had begun to gather along their trunks. He hoped it wouldn’t turn to snow and lie; it was hard enough keeping his footing. When he got to the Victorian district he was surprised to see smoke leaking from one of the heaps. He made his way over, cautiously, but it was just a random fire burning along a beam, some stray electrical spark, perhaps, or friction. Two rows away the houses were in better shape. Some only had holes in the roofs and lopped-off chimneys. The windows were mostly out. He could hop through the bays if the lintels were safe.
He always called out to make sure they were empty first. It wasn’t really etiquette. It wasn’t really robbing. It was retrieval of what had been abandoned. He’d been in some of them before, checking for food, batteries, essentials. They had been lovely places once, owned by doctors and lawyers, he imagined. There were remnants – cast-iron fireplaces, painted tiles; even some crescents of stained glass hanging on above the door frames. Damp and fungus and lichen grew inside the walls. He tried a couple, searching through the downstairs rooms – he never went upstairs if he could help it, it was too dangerous. The wind moaned through the rooms, shifting wet curtains and making the peeling wallpaper flicker. There were pulpy masses on the shelves, rotting covers, the sour smell of macerating paper.
He stepped among the detritus, broken glass and broken furniture, digging through piles, tossing collapsed volumes aside. He’d been dreaming about finding a complete works – that would really be something special – bound in plastic perhaps, unviolated. But, like Bibles, they were the first to go, their pages wafer-thin and frail. He’d studied the play in school, not with any particular enjoyment. He could remember bits of it, the parts he’d had to read out.
As wicked dew as e’er my mother brush’d
With raven’s feather from unwholesome fen
Drop on you both! a south-west blow on ye
Perhaps Helene had taught it. Reading it again might help her, if she could begin to think differently. She could read it while she nursed the baby. She could think about the good things that remained. All he needed were the last two acts. He’d found sections of the rest, dried the pages, sorted the scenes and put them in order, as best he could. There’d been some extensive gluing – it wasn’t an attractive gift, by any stretch.
After ten or eleven houses he was starting to lose hope and worry about the daylight. The wind was not letting up: if anything it was gaining power. There had been a couple of worryingly big bangs nearby, something shattering. He went back out on to the street and made his way further into the Golden Triangle. There was a big house further along, free-standing, walled. It had upper bays as well as lower. A vicarage, maybe. Part of the roof was gone. The gate was padlocked but the frame had come away from the post and he forced his way through the gap. In the garden the plant pots and urns were smashed apart but one of the small fruit trees was still standing, defiantly, petrified black globes hanging from its lower branches. He went through the lower window, down a hallway. He knew, even before he got to the big room at the back of the house, that he was going to find what he was looking for. Fortune favours the brave, he thought. He forced a swollen door into a parlour. The walls had once been red but were now darker, browny, like blood that had dried. There was a fireplace, heaped full of clinker and charred wood, pieces of chimney brick and sleeving. There was a man sitting in a chair, a corpse. His eyelids were shrinking back; some wisps of hair left on his head. The skin was yellow and tight and retreating off the bone. A blanket was wrapped around his shoulders. There was no bad smell. He didn’t look too closely.
He went to the shelves. There were rows and rows of hardbacks. He could even read the titles on some of the spines. There was a collection of Shakespeares, mottled, mould blooming along them, but readable. He found it in the middle. He took off his gloves and opened it carefully; the edges of the paper were moist, stuck, and they tore slightly when moved, but it held together. He flicked gently to the end.
And promise you calm seas, auspicious gales,
And sail so expeditious, that shall catch
Your royal fleet far off.
He smiled. He took off his rucksack, wrapped the book in a plastic bag and a towel and put it inside one of the small compartments. He put the rucksack back on, clicked the straps across his chest, drew them tight, and put on his gloves. It would be a good house to go through for other things, but he didn’t want to get caught out and not be able to get across town and over The Huff to the longbarn. He didn’t want to leave Helene alone longer than he had to. She might be having the baby. He would come back, after Christmas, and search properly.
He closed the door on the dead man. On the way out he saw his reflection in the dusty, cracked hall mirror. The hood was drawn tightly around his head; he was earless and bug-eyed, like an alien. The metallic tape around his neck looked like grey scales. His face was filthy and covered with cuts. He put out his sore tongue. Suppose he wasn’t really human any more, he thought. Suppose he was a kind of demon, made in this place. How would he know? But he felt human; he remembered feeling human. His knee hurt. And he could use a can opener. And he liked Christmas. He turned away from the mirror and climbed back out of the window. Snow was driving past on the wind.
Go back to Part 4
Он медленно шел по городу, преодолевая сопротивление воздуха. Держался по возможности с подветренной стороны, следил, чтобы мимо не летели обломки, остерегался оползней. Так он пересек маленький парк на краю Золотого Треугольника. Вместо центрального павильона торчали обломки свай. Голые стволы деревьев — кору содрало ветром — валялись вокруг. Возле них скопилась снежная крупа. Он боялся, что она ляжет толстым слоем и обледенеет; передвигаться и без того было слишком трудно. На подходе к викторианскому кварталу он заметил, что в одном месте над развалинами поднимается дым, и удивился. Осторожно приблизился, но это оказалась просто тлеющая балка — видимо, загорелась от случайной искры или трения. Чуть дальше дома выглядели не столь плачевно. У некоторых только и было повреждений, что сорванная труба да дыра в крыше. И, конечно, выбитые окна. Он смело залезал в них, если был уверен, что притолока крепкая.
Прежде чем проникнуть внутрь, он на всякий случай подавал голос. Не ради соблюдения приличий. Ведь он приходил не воровать. Просто брал то, что перестало быть нужным другим. В некоторых из этих домов он бывал и прежде — искал еду, батарейки, хозяйственные мелочи. Когда-то это были красивые здания. Он представлял себе, что раньше в них жили доктора и адвокаты. О прошлом напоминали камины с чугунными решетками, расписная плитка, подвески из цветного стекла. Но стены уже успели покрыться плесенью, грибком и лишайником. Он заглянул сперва в один дом, потом в другой. Наверх он никогда не поднимался — это было слишком опасно — и ограничивался нижними комнатами. Там свистел ветер, раскачивая пропитанные влагой занавески и шелестя отслоившимися обоями. На книжных полках была сплошная клейкая масса меж полусгнивших обложек. Стоял кислый запах размокшей бумаги.
Он пробирался сквозь хлам, обломки мебели, битое стекло; перебирал стопку за стопкой, отбрасывал пришедшие в негодность тома. Больше всего ему хотелось найти собрание сочинений — лучше в пластиковом переплете, нетронутое. Но собрания, вместе с Библиями, канули первыми: в них была слишком тонкая бумага. Кстати, эту самую пьесу он изучал в школе, без особой радости. Кое-что даже помнил: те куски, которые приходилось заучивать наизусть. Пускай на ваши головы падет зловредная роса, что мать сбирала пером совиным с гибельных болот! Пусть ветер юго-западный покроет вам тело волдырями… Быть может, Хелен когда-то это преподавала. И вполне возможно, что снова перечитать пьесу пойдет ей на пользу. Отвлечет ее. Она даже сможет читать вслух, нянча ребенка. И думать обо всем хорошем, что еще осталось в мире. Главное теперь — найти последние два акта. Остальное он кое-как собрал, высушил страницы и расставил по порядку, как сумел. Многие пришлось склеивать из кусочков, так что выглядел его подарок не слишком привлекательно.
Обойдя впустую десять или одиннадцать домов, он начал терять надежду. Кроме того, близились сумерки. Ветер ничуть не ослаб, скорее даже усилился. Что-то обрушилось поблизости со страшным грохотом. Он выбрался, спиной вперед, на улицу и направился вглубь Золотого треугольника. Впереди виднелся дом: большой, двухэтажный, стоящий отдельно от всех за каменной стеной. Может, священника. Крыша наполовину разрушилась. Ворота были заперты, но створка слегка отошла. Он протиснулся в щель и оказался в саду. Вместо цветочных горшков и декоративных ваз валялись черепки. Но одно маленькое деревце каким-то чудом уцелело, выстояло, и на нижних ветках даже висели ссохшиеся почерневшие плоды. Он пролез через окно в прихожую. Почему-то он знал, еще до того как вошел в гостиную, что найдет в этом доме то, что искал. «Удача любит смелых», — подумалось ему. Он с трудом открыл разбухшую от влаги дверь. Стены этой большой комнаты когда-то были красного цвета, но сейчас потемнели и напоминали запекшуюся кровь. Камин был забит шлаком, непрогоревшими поленьями, обломками кирпичей и кусками изоляции. В кресле сидел человек — мертвый. Веки у него ссохлись, на голове торчало несколько прядей. Желтая кожа местами отошла от костей. Плечи были укутаны одеялом. Зловония не ощущалось, но вглядываться в труп он не стал.
Он пошел прямо к полкам. Там стояли книги, много книг, и все в твердых обложках. Он даже мог прочесть названия на корешках. На одной из полок увидел собрание Шекспира — сплошь покрытое плесенью, но все-таки целое. Пьеса нашлась в одном из средних томов. Он снял перчатки и осторожно раскрыл книгу. Страницы были влажные, слипшиеся, легко рвались по краям, однако держались вместе и не распадались. Он пролистал их, чтобы увидеть конец. Все расскажу я вам. И обещаю; под вами будет море безмятежным; попутный ветер, паруса надув, поможет вам догнать флот королевский!
Он улыбнулся. Снял рюкзак, завернул книгу в полотенце, положил в пластиковый пакет и спрятал в одно из внутренних отделений. Снова забросил рюкзак за плечи, тщательно затянул лямки, проверил застежки, надел перчатки. Конечно, в доме можно было отыскать еще много всего, но он боялся, что не успеет вернуться. Ему ведь предстояло снова пройти весь город и пересечь «злюку». Нельзя было оставлять Хелен надолго. В любой момент у нее могли начаться роды. Лучше он придет в другой раз, после Рождества, и не спеша исследует дом.
Он закрыл дверь в комнату с мертвецом. В прихожей ему вдруг бросилось в глаза собственное отражение в пыльном разбитом зеркале. На голове — плотно прилегающий капюшон; ушей не видно; глаза как у жука — вылитый пришелец. Блестящая липкая лента, обмотанная вокруг шеи, напоминает чешую. Лицо грязное, в царапинах. Он высунул перед зеркалом воспаленный язык. Может, он уже не человек? Может, его вовсе нет, а его место занял какой-то демон или дух? А он даже и не заметил. И все же он ощущал себя человеком; помнил, как это — быть человеком. У него болело колено. Он умел открывать консервы. И он любил Рождество. Он отвернулся от зеркала и вылез через окно наружу. Ветер гнал по улице снег.
Перевод с английского: Елена Кожина
Go back to Part 4