Learning to Talk by Hilary Mantel. Part 3.
Watch on KineScope.
The examinations, for which we learned set pieces, were held in Manchester at the Methodist Central Hall. During my years, there were two examiners; you never knew, when you entered the room, which one it would be. The female examiner had a querulous voice, which broke off in the middle of sentences, as if she were too shocked to continue.
The male examiner was seventy, or eighty perhaps, or ninety, and he wore a watch chain. He was a florid man, who stared ahead of him, and would sometimes lean forward in his chair, trembling with suppressed effort, as if he had been used to more activity in his life and did not recognise what he had come to. He looked like a man who had seen standards slip.
The ways in which the examination pieces were recited owed nothing to Miss Webster’s tuition. It was something the pupils worked out among themselves, with the unseen aid of generations of past pupils. While you were waiting to recite your piece of Shakespeare to Miss Webster, you would be listening to some other pupil who was preparing for the grade above yours. So if a short-winded child took a breath in the wrong place, or introduced through ignorance or boredom some nonsensical inflection, it would be taken up by the others, and become definitive, and hang around for years. I never knew Miss Webster to suggest a phrasing; the truth is, I think, that she didn’t understand Shakespeare, and must have learned to play Lady Macbeth by some theatrical equivalent of painting by numbers. She was not responsible for the choice of pieces; those were laid down by the examining council. For one exam – Grade VIl, I think – it was necessary to perform the parts of both Oswald and Goneril, skipping about to face oneself, altering one’s voice and making, in both directions, the Gesture.
According to Miss Webster, only one gesture was necessary or even permissible when reciting Shakespeare. It was a full sweep of the arm, palm towards the audience; three bottom fingers glued together, thumb raised and almost vertical, and the forefinger bisecting the angle.
All passion, all joy, all dismay was reducible to this one gesture; it would do for Titus Andronicus, for Charmian and for Dogberry. I must have been slow, or perhaps incredulous, for Miss Webster herself took my hand in her cold age-spotted hand, and fixed my fingers into this thespian V-sign.
I usually, when I got into the exam room, said my pieces the way I liked, and it must have been that my originality grated on the examiners’ ears, because although I did well I never got the very best marks; and I was left, too, with the feeling that I was a hypocrite. I was seventeen when I went to the Central Hall for the last time, to be examined for my diploma. It was November, a cold and very wet morning, and I wore boots, and my school mackintosh, and my navy blue school skirt and my striped shirt blouse; but I took the liberty of going into the Ladies at Piccadilly station, and letting my hair out of the elastic bands to which the school rules confined it. I brushed it in front of the mirror. It was very long and straight and pale, as I was myself, and the image I presented, turning away from British Rail’s speckled glass, was a bizarre one; as if the Lady of Shalott had left the web and left the loom and turned into a traffic warden. The sodden shapes of Mancunians jostled in Oldham Street, and the building, when I scurried into its shelter, smelled of linoleum and Dettol, and thin Methodist prayer.
Miss Webster was waiting for me; anxious, rather blue around the lips. She quailed when she saw my boots. That was not proper dress, she said, the examiner would not like it, I could not go in wearing those boots. I had nothing to say, really. I took off my scarf and laid it over the back of a chair. Candidates for the various grades sat by their teachers, scuffling their feet, their scrubby little hands knotted together in fear. Ihad already taken my written paper; it had been very easy. Could I go in my stockinged feet, I asked, would that be better? Dim institutional lights burned in white globes. Cars splashed by outside, their headlights on, heading for Oldham Road and the sooty outer suburbs. Puddles of water had formed on the lino under my boots. I kicked them off, and shrunk an inch or two. That would certainly not do, Miss Webster said.
She would lend me her shoes.
Miss Webster’s shoes were two sizes and a half bigger than mine.
They were court shoes, of fake crocodile; they had ferocious points in front, and three-and-a-half-inch spike heels. They were, I suppose, the footwear of a retired actress, but I did not grasp the poignancy of the moment. I put my feet into them, and staggered a few paces, clutching at the backs of chairs. Why did I agree to it? I never, in those years, thought in the short-term. I had fallen into a habit of acquiescence; I believed that, in the long-term, I should make everyone else look a fool.
Экзамены, ради которых мы, собственно, и учили заданные отрывки из произведений Шекспира, проводились в Манчестере, в Центре методистской церкви. В годы моей учебы основных экзаменаторов было двое, и, входя в комнату, ты никогда не знал, к кому из них попадешь. Экзаменатор-женщина обладала на редкость ворчливым голосом, который иной раз даже срывался от возмущения посреди фразы, словно она до глубины души была потрясена происходящим и слишком взволнована, чтобы продолжать. Экзаменатор-мужчина, уже очень пожилой – далеко за семьдесят, а может, и все восемьдесят или даже девяносто, – носил старинные часы на цепочке, имел подозрительно багровый оттенок лица и смотрел всегда прямо перед собой; еще у него была привычка вдруг наклониться к экзаменуемому и всматриваться в него, дрожа всем телом от прилагаемых усилий.
Похоже, в прежней жизни он вел куда более активный образ жизни и никак не желал признавать, до чего в итоге докатился, и мириться с этим. У него вообще был вид человека, который не раз становился свидетелем того, как нарушаются различные общепринятые нормы и стандарты, и теперь его ничем не удивишь.
То, как именно декламировали ученики доставшиеся им на экзамене отрывки художественных произведений, ни в малейшей степени не являлось результатом наставничества мисс Вебстер. Свою манеру декламации каждый разрабатывал сам, пользуясь скорее невидимой помощью и опытом предыдущих поколений. Ведь на занятиях у мисс Вебстер ты, ожидая возможности прочесть заданный тебе отрывок из Шекспира, так или иначе был вынужден слушать и декламацию других
– в том числе и старшеклассников, имевших более высокий уровень общей подготовки. Так, например, если кто-то из старших ребят, страдающий, к примеру, одышкой, делал невольный вдох, то есть паузу, в неположенном месте, или позволял себе – по незнанию, невежеству или просто заскучав – ввести в текст какой-то бессмысленный возглас, или изменить интонацию, это мгновенно бралось на вооружение всеми остальными и становилось как бы неотъемлемой характеристикой исполнения данного отрывка, закрепившись как таковая на долгие годы. Но я никогда не замечала, чтобы мисс Вебстер предложила какую-либо собственную фразировку того или иного произведения; да она вообще, по-моему, Шекспира совершенно не понимала, а роль леди Макбет выучила, должно быть, по какой-нибудь игре, типа painting by numbers ! Но выбор отрывков для декламации на экзамене был не в ее компетенции, этим занимались сами члены экзаменационной комиссии. И один раз, по-моему, в седьмом классе, мне пришлось играть как бы сразу две роли из «Короля Лира» – Гонерильи и Освальда, ее дворецкого, – и я вертелась буквально как уж на сковородке, то и дело обращаясь к самой себе, меняя тембр голоса, интонации и жестикуляцию.
В соответствии же с представлениями мисс Вебстер при декламации произведений Шекспира был допустим только один Жест – широкий взмах рукой ладонью к аудитории; при этом три последних пальца оставались как бы склеенными вместе, большой палец поднят почти вертикально, а указательный разрезал образовавшийся угол подобно биссектрисе. Всю страсть, всю радость, всю растерянность или даже отчаяние надлежало уместить в одном-единственном движении рукой; мисс Вебстер считала этот Великий Жест вполне достаточным и для Тита Андроника, и для Чармианы, служанки Клеопатры, и для констебля Догберри (он же Кизил) из «Много шума из ничего». Я, должно быть, проявляла излишнюю медлительность, а может, и некоторый скептицизм, поскольку мисс Вебстер часто сама брала меня за руку и своей холодной, покрытой старческими веснушками рукой нужным образом складывала мои пальцы, заставляя все же сделать этот драматический Жест.
Оказавшись в экзаменационной аудитории, я обычно декламировала предложенные мне экзаменаторами отрывки так, как это нравилось мне самой; но, должно быть, моя самобытность не слишком им нравилась, а может, даже резала им слух, потому что, хотя я все делала правильно, отличных оценок мне никогда не ставили, зато у меня появлялось ощущение проявленного мной лицемерия. Мне было семнадцать, когда я в последний раз сдавала этот экзамен в Центральном зале методистской церкви и после этого должна была уже получить аттестат. Я явилась туда ноябрьским промозглым утром в грубых ботинках на толстой подошве, в школьном плаще, в школьной темно-синей юбке и полосатой блузке; единственная вольность, которую я себе позволила, – зашла в дамский туалет на станции «Пикадилли» и распустила волосы, вытащив из кос, к которым была приговорена школьными правилами, дурацкие резинки. Стоя перед зеркалом, я тщательно расчесала волосы, и оказалось, что они очень прямые, очень длинные и очень светлые, даже какие-то бледные, почти как я сама; в общем, когда я наконец отвернулась от пятнистого зеркала, висевшего в вокзальном туалете, образ мой был, надо сказать, весьма причудлив: казалось, прекрасная дама из замка Шалот, оставив свой ткацкий станок и бессмысленные попытки завлечь в свои сети благородного Ланселота, вдруг превратилась в регулировщицу уличного движения. Плотная толпа промокших насквозь манчестерцев текла по Олдэм-стрит, и когда я влетела наконец под крышу Сентрал-Холла, там тоже стояли запахи сырости, старого линолеума, «Деттола» и звучала негромкая методистская молитва.
Мисс Вебстер уже с нетерпением ждала меня; она выглядела взволнованной, бледной, а вокруг рта у нее даже разлилась какая-то синева. Увидев мои грубые ботинки, она вздрогнула и заявила, что в таком виде сдавать экзамен нельзя, это наверняка не понравится экзаменаторам. Мне, собственно, ответить ей было нечего, так что я молча стянула с себя шарф и повесила его на спинку стула.
Учащиеся разных классов, тоже пришедшие сдавать экзамен, сидели рядом со своими преподавателями, нервно шаркая ногами и испуганно стиснув на коленях тощие ручонки. Письменный аттестационный экзамен я уже благополучно сдала, и это оказалось очень легко, так что я без капли волнения предложила мисс Вебстер: «А может, мне в одних чулках туда зайти? Может, так экзаменаторам больше понравится?» В коридоре тускло горели светильники в виде шаров из белого матового стекла. За окном с плеском преодолевали лужи автомобили с включенными фарами, двигаясь по Олдэм-стрит в сторону дальних, вечно покрытых сажей окраин. Под моими ботинками на линолеуме уже успели образоваться лужицы грязной воды. Я скинула их со своих ног и сразу уменьшилась на пару дюймов. И тут мисс Вебстер заявила: нет, так дело не пойдет. И вознамерилась одолжить мне свои туфли.
Оказалось, что ее туфли примерно на два с половиной размера больше, чем
нужно мне. Это были вечерние туфли-лодочки из искусственной крокодиловой кожи с устрашающе острыми носами и не менее пугающими каблуками-шпильками в три с половиной дюйма. Казалось, раньше они принадлежали некой актрисе, ныне вышедшей на пенсию, но в тот момент я как-то не уловила всей пикантности сложившейся ситуации. Я сунула ноги в туфли и попыталась сделать несколько шагов, шатаясь и судорожно цепляясь за спинки стульев. Зачем я вообще согласилась их надеть? Что ж, в тот период я совершенно не была склонна думать о краткосрочной перспективе. Напротив, я даже успела приобрести определенную привычку к уступчивости, полагая, что как раз в долгосрочной перспективе сумею сделать так, что все прочие на моем фоне будут выглядеть попросту дураками.