Then Later his Ghost by Sarah Hall. Part 1.
Watch on KineScope.
Go to Part 2
The wind was coming from the east when he woke. The windows on that side of the house boxed and clattered in their frames, even behind the stormboards, and the corrugated metal sheet over the coop in the garden was creaking and hawing, as though it might rip out of its rivets and fly off. The wind bellowed. All the structures it hit or ran through sang and moaned. December 23rd. The morning was dark, or it was still night. He lay unmoving beneath the blankets, feet cold in his boots, his chest sore from breathing unheated air. The fire had gone out; the wood had burned too high with the pull up the chimney, or the flames had been extinguished by gusts. It was hard keeping it in overnight. Coal was much better; it burned hotter and longer, but it was hard to find and too heavy to carry.
He pulled the blankets over his face. Get up, he thought. If he didn’t get up it would be the beginning of the end. People who stayed inside got into trouble. No one was going to help them. Part of him understood – who wanted to die outside, tossed about like a piece of litter, stripped of clothing by the hands of the wind, then lodged somewhere, dirt blowing dunes over your corpse? Crawling into a calm little shelter was preferable.
Something hard clattered along the roof, scuttling over the slates, and was borne away. There was a great booming sound above, almost oceanic, the top of the sky heaving and breaking. Whatever had been kept in check by the old Gulf Stream was now able to push back, unfurl and lash around. A bully of a wind. No wonder people had once created aerial gods, fiends of the air or the mountaintops. Even he took it personally, sometimes – yelling uselessly at the force, his voice tiny and whipped away. Not often though, it didn’t really help. When it came from the east a lot of the remaining house roofs went, and whole walls could topple – another reason not to stay inside too much. You had to be alert to the collapses. He turned on his side and shivered as the cold crept down his neck. The sofa he was lying on felt damp. The cushion he was using as a pillow smelled of wet mortar. He didn’t usually sleep in this room, but Helene was now in his.
Another sizeable object crashed past the house, splintering against the gable and flying off in separate pieces. He’d heard the wind shifting and strengthening during the night, though he was used to sleeping with the sound percussing his dreams. He couldn’t remember the last still day, the trees standing upright and placid, the air itself seeming to vanish, to not exist. Stillness seemed like a childhood myth, like the glory of August hay-timing, or Father Christmas. Last night he’d slept restlessly; his dreams were turbulent – wars, animals stampeding, Helene being swept away. After a night like that it was hard to get up. Other days he almost liked the climate. He liked being one of the only ones left in the town, the impetus; he liked letting go of the ropes strung between buildings and jumping so his coat could sail him several feet forward, flying like a spectre.
Get up, he thought. And then, because it was proving difficult, he thought, Buffalo. He pictured the buffalo. It was enormous and black-brown. It had a giant head and the shoulders of a weightlifter, a tapered back end, small, upturned horns. It looked permanently, structurally braced. He sat up, moved the blankets away, and then stood. He found the torch next to the sofa and switched it on. The cold made him feel older and stiffer. He moved around and lifted his legs gymnastically to get his blood moving. He did some lunges. There was a portable gas stove in the corner of the room and he set the torch next to it, ignited the ring, boiled water and made tea. He drank the tea black. There were no smuts in the grate. Perhaps he’d leave the fire a day to save fuel – the temperature was about four or five degrees, he guessed, manageable. So long as Helene was warm enough.
He took the torch and moved through the building, to the room where she slept. It was warm. She slept with the little tilly lamp on. She didn’t like the dark. Her fire was still glowing orange. She was sound asleep. She was lying on her side and her belly mound was vast under her jumper. He picked up the cast-off blanket from the floor and draped it back over her. She didn’t move. She seemed peaceful, though her eyes were moving rapidly behind her eyelids. The wind was quieter this side of the house, the leeside. It whistled and whined as it slipstreamed away. Little skitters of soot came down the chimney and sparks rose from the cradle. He looked at Helene sleeping. Her hair was cut quite short, like his, but hers curled and was black. When they were open her eyes were extremely pretty, gold-coloured, gold to green. He imagined climbing on to the bed next to her and putting his arm over her shoulder. Sometimes when he was checking on her she woke up and looked at him. Mostly she knew he was just checking, bringing her tea, or some food, or more wood for the fire. But sometimes she looked afraid. He knew she worried about the baby coming; that frightened him too. He was practical, and he’d found a medical book, but still. Helene was very quiet mostly. She’d done well, he thought, lasting it out, but she didn’t seem to think so. He thought probably she hadn’t developed any methods to help, like picturing the buffalo, and he worried about her. She was probably thirty, or thirty-five. She’d been an English teacher, though not his; she liked sardines in tomato sauce, which was good because he had lots of tins. She was very polite and always thanked him for the food. That’s all right, he’d say, and sometimes he’d almost add, Miss. She never said anything about what had happened to her, or the baby, but he could guess. No one would choose that now. He had found her in the Catholic cathedral, what was left of it. There were two dead bodies nearby, both men; they looked freshly dead when he uncovered their faces. She was looking up at the circular hole where the rose window had been. She wasn’t praying or crying.
He left some tea for her in a metal cup with a lid, and some sardines, and went back to his room. He did a stock check. He did this every day, unnecessarily, but it made him feel calmer. Calor gas bottles, food, clothes, batteries, duct tape, painkillers, knives, rope. The cans were piled in such a way that he could count them by tens. This house still had water, a slow trickling stream that was often tinted and tasted earthy. He still hadn’t worked out if it had its own well. But it made life easier – he didn’t have to rig up a rainwater funnel. He’d been collecting packets of baby formula too, but when he’d showed Helene she’d just looked sad.
There was a box with more delicate things inside, frivolous things, he sometimes thought, other times, precious. Photographs – of his mother, and his little brother in school football strip – his passport, though it was useless now, and the pages he’d been collecting for Helene. She loved reading, and he didn’t have much to read in the house. He’d been hunting for the play for a month or two and it was a very difficult task. So many books had been destroyed. Once the buildings were breeched nothing paper lasted; it warped and rotted, the ink smudged. Sometimes just a paragraph, or a line, was all he could hope for.
So dear the love my people bore me; nor set
A mark so bloody on the business; but
With colours fairer painted their foul ends.
In few, they hurried us aboard a bark,
Bore us some leagues to sea; where they prepared
A rotten carcass of a boat, not rigg’d,
Go to Part 2
Когда он проснулся, ветер дул с востока. Окна с восточной стороны, несмотря на противоураганные ставни, ходили ходуном, а из сада доносился лязг и скрежет: рифленый кровельный лист на курятнике хлопал так, будто вот-вот сорвется и улетит. Ревущий ветер обрушивался на препятствия, сметая их либо продувая насквозь. Все вокруг гудело и стонало. Было двадцать третье декабря. Утро выдалось темное — а может, еще не кончилась ночь. Он лежал, скрючившись, под грудой одеял. Ноги в ботинках замерзли, от ледяного воздуха саднило в груди. Огонь погас: наверное, тяга была слишком сильная и дрова быстро сгорели, или же пламя задуло порывом ветра. Куда лучше топить углем — он горит дольше и дает больше тепла, — но уголь и найти трудно, и таскать тяжело.
Он укрылся одеялом с головой. Подумал: надо вставать. Если не встать, это будет началом конца. Тем, кто решал не выходить из дома, приходилось туго. Помощи ждать неоткуда. В глубине души он понимал этих людей — кому охота гибнуть снаружи, где ветер набрасывается на тебя, срывает одежду, гонит, как клочок бумаги, швыряет оземь, а потом заносит твой труп мусором и грязью. Уж лучше забиться в какой-нибудь уголок поукромней.
Что-то тяжелое ударилось о крышу, прогромыхало по черепице и унеслось. Сверху шел глухой гул, будто небо превратилось в океан, то вздымающий, то низвергающий вал за валом. Все, чему прежде не давал ходу старый добрый Гольфстрим, ныне вышло из-под контроля, ярилось и бушевало. Особенно разошелся ветер. Неудивительно, что люди когда-то верили в воздушных богов и демонов. Он и сам иногда относился к ветру как к живому существу — кричал на него тонким, еле слышным голосом и бранился. Впрочем, нечасто: что толку-то. Хуже всего был восточный ветер: он срывал крыши с уцелевших строений, обрушивал стены. Лишняя причина не оставаться в доме, который в любую минуту может рухнуть. Он повернулся набок и поежился, когда край одеяла сполз с шеи. Ему казалось, что диван, на котором он лежит, пропитан влагой. Раньше он спал в другой комнате, но теперь там Хелен.
Опять нечто увесистое врезалось в дом, вдребезги разбилось о конек крыши и помчалось дальше роем взвихренных обломков. Ночью он слышал, что ветер переменился и стал сильней, хотя давно привык не просыпаться от звуков, врывающихся в сны. Он уже не помнил тот последний день, когда снаружи было тихо, деревья стояли неподвижно и прямо, а воздуха словно бы не существовало. Тишина и покой казались мифом, сказкой из детства, вроде августовского сенокоса или Санта-Клауса. Этой ночью он плохо спал, да и сны были тревожные — ему снились войны, стада обезумевших зверей и Хелен, которую уносит ветер. После такого особенно трудно было собраться с духом и вылезти из постели. Хотя бывали дни, когда разгул стихий ему даже нравился. Нравилось быть одним из выживших, не сдавшихся, нравилось внезапно отпускать натянутые между домами веревки и лететь, как привидение, под превратившимся в парус хлопающим пальто.
«А ну, вставай», — мысленно приказал он себе. Но духу не хватило, и он решил сосредоточиться на другом. Бизон. Он представил себе бизона. Огромного, коричнево-черного, с мощной головой, плечами атлета, узким крупом и короткими, загнутыми вверх рогами. Неизменно сильного, просто неспособного быть иным.
Наконец он приподнялся, отбросил одеяло и встал. Нашел фонарик рядом с диваном, включил его. От холода ему казалось, что он стал старше: руки-ноги не гнулись, как у старика. Он попрыгал, поприседал, разгоняя кровь. В углу комнаты стояла переносная газовая плита; он пристроил рядом фонарик, зажег газ, вскипятил воду, заварил чай. Выпил его без молока и без сахара. Угля не оставалось ни крошки. Он подумал, что денек можно вообще не топить: дома четыре-пять градусов, терпимо. Лишь бы Хелен не мерзла.
Он взял фонарик и направился через весь дом к ней. В ее комнате было тепло. Горел ночник: Хелен боялась темноты. В камине все еще мерцал огонь. Хелен крепко спала. Она лежала на боку, но ее обтянутый свитером живот возвышался, как холм. Он подобрал свалившееся на пол одеяло и укрыл ее. Она не пошевелилась. Лицо ее казалось умиротворенным, хотя глаза подергивались под веками. В этой части дома, с подветренной стороны, было намного тише. Ветер здесь не выл, а только свистел и скулил на излете. Время от времени из каминной трубы сыпались хлопья сажи, взметая сноп искр. Он смотрел на спящую Хелен. Волосы у нее были короткие, стриженые, совсем как у него, только цветом темней и вились. А глаза — хотя сейчас их не было видно — удивительно красивые, зеленовато-золотистые. Ему захотелось присесть на постель и обнять ее за плечи.
Иногда, когда он заходил взглянуть, как у нее дела, Хелен просыпалась. Она знала: он пришел проверить, все ли в порядке, или принес что-нибудь — чай, еду, дрова для камина. Но все равно казалась испуганной. Он понимал, что она беспокоится из-за предстоящих родов. Его это тоже тревожило. Конечно, он не сидел сложа руки и сумел раздобыть медицинский справочник, но все-таки. Бо́льшую часть времени Хелен лежала и молчала. Он был рад, что она выжила несмотря ни на что, но сама Хелен, казалось, этому не радовалась. Возможно, она просто не сумела придумать ничего, что помогало бы ей держаться, — как его бизон, например. Точно он не знал и боялся за нее. Ей было лет тридцать — тридцать пять. Раньше она была учительницей английского, правда, не в его классе. Она любила сардины в томатном соусе — большая удача, потому что сардин у него хватало. Она была очень вежливая и никогда не забывала поблагодарить его за еду. «Не за что», — отвечал он, едва удерживаясь, чтобы не добавить «мисс». Она никогда не рассказывала ему о себе, о том, что с ней случилось, о ребенке, но он догадывался сам. Ясно ведь, что в такое время собственным выбором это быть не могло. Он нашел ее в католическом соборе — точнее, в его руинах. Рядом лежали двое мертвых мужчин. Он взглянул на лица; похоже было, что оба умерли недавно. Она сидела рядом и смотрела вверх, на дыру, зиявшую там, где раньше было окно-роза. Она не молилась и не плакала.
Он поставил рядом с ней еду — сардины и чай в металлической кружке с крышкой — и вернулся в свою комнату. Пора было проверить запасы. Он делал это каждый день — без особой необходимости, просто чтобы чувствовать себя уверенней. Баллоны с газом, еда, одежда, батарейки, строительная клейкая лента, обезболивающие таблетки, ножи, веревки. Консервные банки стояли так, чтобы их удобно было считать десятками. Водопровод все еще работал, хотя вода текла ржавая и отдавала землей. Правда, он так и не разобрался, где скважина. Но, конечно, вода в доме очень упрощала жизнь: иначе пришлось бы собирать дождевую. Еще он стал носить домой пакеты детской смеси и однажды показал их Хелен. Однако она не обрадовалась, а погрустнела.
Помимо всего этого у него была коробка, где хранились вещи совсем иного рода. Иногда они казались ему пустячными, иногда — бесценными. Там были фотографии его мамы и младшего братишки в школьной футбольной форме; его собственный паспорт, совершенно бесполезный по нынешним временам, и страницы, которые он собирал для Хелен. Она любила читать, а у него дома книг почти не было. Вот уже месяц или два он пытался собрать одну пьесу, но задача оказалась не из легких. Бо́льшая часть книг погибла. Стоило зданию дать брешь, и вся бумага в нем начинала коробиться и покрываться плесенью, а краска на ней расплывалась. Иногда он находил сохранившийся абзац или строчку, редко больше. Народ меня любил. Они боялись запачкаться в крови; сокрыть хотели под светлой краской черные дела. Итак, поспешно вывезя на судне, в открытом море нас пересадили на полусгнивший остов корабля без мачты, без снастей, без парусов…1[1]
У. Шекспир, «Буря». Здесь и далее цитируется перевод М. Донского.
Go to Part 2