Then Later his Ghost by Sarah Hall. Part 4.
Watch on KineScope.
When he got to The Huff he almost changed his mind and went back. The air above was thick with dirt, a great sweeping cloud of it. Every few moments something rattled, fluttered or spun past, bounced off the ground and was lobbed upwards. On tamer days he’d sledged across the stretch on a big metal tray, putting his heels down to slow the contraption and flinging himself sideways to get off. Today, no larks, he’d be lucky not to break his neck. Crossing it would mean agreeing with the wind rather than fighting it, becoming one of many hurled items, colliding with others, abraded, like a pellet in a shaker. It was too wide a tract of land to rope; he had to go without moorings.
There was no let-up, so he gave himself a moment or two to prepare and then he let go of the farm walls and began to crawl across. He tried to move his limbs quickly to keep up with the thrust of the current, but it was too strong. Within moments the wind had taken him, lifting his back end and tossing him over. He felt the red stone slam into his spine. He started tobogganing, feet first. He tucked his head in, rolled on his side, brought his knees up and felt himself scraping along. The ground was hard and bumpy and vibrated his bones. He put his hands down and felt debris filling his cuffs. Something sharp caught his anklebone and stung. Shit, he thought, shitshitshit. He went with it, there was nothing he could do, and after a while managed to slow himself and regain some control. But still he was propelled. He hoofed his boots down and tried to brake. He was nearly at the edge of the racecourse, where the old, outer flint wall of the town began. The wind shoved him hard again and he went tumbling forward. His shoulder and knee hit the pointed stones. He lay for a moment, dazed and brunted against the structure, dirt pattering around him. It was hard to breathe. The air tasted of soil.
He spat, turned his head. When he opened his eyes one pane of the goggles was cracked, splitting his view. He was all right, but he had to move. He crawled along the boundary wall, around trolleys and piles of swept rubbish. His knee throbbed. A superbruise. At the first gap he went through. He sat up, leant against the sharp flint and caught his breath. He cleaned his goggles, emptied his gloves. Reckless idiot, he thought. Don’t fuck it up. He did want to live – moments like this reminded him. Moments like this made him feel more real than he ever had before. He became more skilful because of them. He evolved.
The boundary wall was twelve feet thick. Whoever had built it had meant business. Sections had been restored when he was a kid. It was holding up well. He looked at the town. Something catastrophic had passed over; that’s how it looked now. Razed. Roofs and upper floors were gone; cars were parked on their backs, their windscreens smashed. The big storms had left domino rubble in every direction, scattered fans of bricks and tiles, bouquets of splintered wood. Old maps meant nothing. New streets had been made, buildings rearranged. He had to keep relearning its form as its composition shifted.
He got up, crouched low, surveyed the route and limped off. It was a mile to the Golden Triangle. He saw no one. He kept to the safer routes and used the secure ropes when he had to, hauling himself hand over hand. He squinted through the broken goggles, seeing an odd spider-like creature in front of him, but he didn’t take them off – the last thing he needed was to be blinded. The ruins were depressing, but he occasionally saw miraculous things in them. An animal, though they were rare. There were no birds, not even distressed gulls; nothing could cope in the torrid air. The rats had done OK, anything living below ground level. Cats and dogs were few, and always emaciated and wretched. There was no food, nothing growing, not much to kill. People’s survival instincts were worse, he often thought, but they could at least use can openers. Two years ago he’d seen a stag. It was standing on the football field in front of him, reddish, six points on each antler. It was standing perfectly still, like something from the middle of a forest, and it didn’t panic or run. It was standing as if it had always stood there, as if tree after tree had been stripped away around it, until the forest was gone and there was nothing left to shield it.
He’d seen awful things too. A man sliced in half by a flying glass pane, his entrails worming from his stomach. Craig’s broken skull. The good things had to be held in the mind, and remembered, and celebrated. That was why he had to get the pages for Helene and why they would have a nice Christmas.
Добравшись до «злюки», он чуть не передумал и не повернул обратно. В воздухе стояло густое облако мусора и пыли; внутри что-то беспрестанно крутилось, хлопало, дребезжало, стукалось оземь и взмывало ввысь. В более спокойные дни он проносился через этот участок на чем-то вроде большого железного подноса; тормозил пятками и наклонялся вбок, чтобы слезть. Но сегодня — дудки, он не намерен ломать себе шею. Если он хочет пересечь это пространство, нужно не бороться с ветром, а поддаться ему: стать одним из множества предметов, которые ветер гонит, швыряет, сталкивает и обкатывает, как льдинки в шейкере. Веревку на такое расстояние не протянешь; придется обойтись без страховки.
Момента поспокойней дождаться не удалось. Поэтому он просто приготовился, собрался — и, повернувшись к ферме спиной, пополз вперед. Он старался как можно быстрей перебирать руками и ногами, чтобы сравняться по скорости с ветром, но получалось плохо. Несколько раз ветер подхватывал его, приподнимал и снова швырял на землю. Он чувствовал, как камень в рюкзаке бьется о позвоночник. Потом ветер поволок его по земле ногами вперед. Он втянул голову, перевернулся на бок и поджал колени. Его тащило по ухабам; кости гудели. Стоило коснуться земли руками, как в рукава тут же набились мусор и камешки. Что-то острое впилось в лодыжку. «Черт, — подумал он, — чертчертчерт». Но предпринять ничего не мог. Наконец ему удалось немного замедлиться, хотя ветер не унимался. Он уперся в землю каблуками и попытался затормозить. Он уже почти достиг дальнего конца ипподрома, за которым начинались городские стены. Новый порыв ветра протащил его через оставшееся пространство. Он ударился плечом и коленом об острые камни и какое-то время лежал неподвижно — измученный, оглушенный. Он вжался в стену, а вокруг летали комья земли. Было тяжело дышать, во рту ощущался земляной привкус.
Он сплюнул и с трудом повернул голову. Открыв глаза, понял, что одно стекло в его очках треснуло. Теперь он все видел разделенным надвое. Сам он не пострадал, но необходимо было двигаться дальше. Он пополз вдоль стены, огибая горы наметенного ветром мусора. Колено саднило и ныло. Синячище, наверное. Добравшись до проема, он вполз внутрь, сел, прислонился к торчащим из стены камням и перевел дыхание. Протер очки, высыпал из перчаток попавший в них мусор. «Идиот безмозглый, — обругал сам себя, — не хватало только угробиться к чертям собачьим!». Он хотел жить. В такие минуты он особенно ясно это осознавал. И чувствовал остро, как никогда, что он действительно живой и настоящий. Благодаря этим моментам он приобретал опыт. Становился приспособленней.
Стена была толщиной в двенадцать футов. Те, кто ее строил, отнеслись к делу серьезно. Когда он еще был маленьким, стену местами отреставрировали. С тех пор она держится прекрасно. Он посмотрел в сторону города. Всюду следы катастрофы, сплошные руины. Крыш нет, верхние этажи разрушены, машины помяты и перевернуты. Кое-где ряды строений сложились под воздействием урагана как костяшки домино; куда ни глянь — разметанные кирпичи и черепицы, торчащие обломки деревьев. Старые городские карты потеряли всякий смысл. Улицы пролегли по-новому меж уцелевших зданий. И он каждый раз заново открывал постоянно меняющийся город.
Он приподнялся, пригнулся пониже, осмотрелся по сторонам и похромал в сторону Золотого Треугольника. До него оставалась миля. На улицах не было ни души. Он старался держаться там, где безопасней, и не пренебрегал веревками — шел, не выпуская их из рук. Из-за трещин на стекле ему мерещилось впереди что-то вроде большого паука, но очки он не снял: без них недолго было ослепнуть. Руины вокруг нагоняли тоску, хотя ему доводилось видеть среди них удивительные вещи. Например, животных, пусть и нечасто. Птиц не было вообще, даже оголтелых чаек: никто не мог выжить в перегретом воздухе. Зато неплохо чувствовали себя крысы и прочие подземные жители. Собаки и кошки встречались редко — тощие, жалкие. Еды не было. Нигде ничего не росло, не на кого было охотиться. Он не раз задумывался о том, что у людей, в отличие от животных, инстинкт выживания развит хуже, но зато они умеют открывать консервные банки. Два года назад он видел оленя. Крупный самец стоял посреди футбольного поля в двух шагах от него — рыжеватый, с шестью отростками на каждом роге. Стоял неподвижно, будто дикий зверь в глубине чащи, не боялся и не убегал. Будто целую вечность не сходил с этого места, в то время как деревья вокруг исчезали одно за другим, пока весь лес не пропал, оставив его без укрытья.
Ему случалось видеть и страшные вещи. Человека, рассеченного пополам пролетавшим листом стекла, с внутренностями наружу. Крэга с пробитым черепом. Но помнить нужно было другое — хорошее. Помнить и праздновать. Поэтому он и должен был разыскать странички для Хелен. И встретить вместе с ней Рождество.